Ноябрь в Улан-Удэ всегда злой. Слякоть под ногами хлюпает, словно недовольная старуха, а фонари над входом в магазин мигают так тускло, что лица прохожих превращаются в размытые пятна. Дарима застегивает на все пуговицы старую шубу — ещё мамину, потёртую, но тёплую — и торопится к автобусной остановке. Смена закончилась, ноги гудят, хочется домой, к своему маленькому чайнику и старому телевизору.
У магазина кто-то курит. Высокий силуэт, руки в карманах куртки. Дарима поначалу не обращает внимания — курильщиков тут всегда хватало. Но парень поднимает голову, и тусклый свет падает ему на лицо. Сердце у неё словно спотыкается.
Эрдэни. Племянник. Тот самый, что десять лет назад швырнул ей в лицо: «Пьянь позорная, сама разбирайся со своими проблемами». И исчез. Как все тогда исчезли.
— Тётя Дара? — голос у него стал ниже, но всё та же наглая полуулыбка. — Вот это встреча...
Она стоит, не в силах сдвинуться с места. Автобус проезжает мимо, но она даже не машет рукой. Внутри всё перевернулось. Эрдэни выглядит неважно — худой, осунувшийся, куртка явно не первой свежести. Но держится всё так же развязно, словно мир ему что-то должен.
— Привет, — выдавливает она из себя. Голос звучит чужо.
— Я тут недалеко живу теперь. У Саяны, помнишь сестру? — он затягивается сигаретой, выпускает дым в её сторону. — Она говорила, ты тут где-то работаешь. Решил зайти, поглядеть... как дела.
Как дела. Десять лет молчания, а теперь «как дела». Дарима чувствует, как внутри поднимается что-то знакомое и болезненное — смесь надежды и тревоги. Может, он изменился? Может, хочет помириться?
— Дела нормальные, — отвечает она осторожно. — А ты... как?
Эрдэни пожимает плечами, бросает окурок под ноги. Не тушит.
— По-разному бывает. Слушай, тётя, а можно... зайти к тебе? Поговорить? Много времени прошло, хочется... ну, как раньше.
Как раньше. А раньше он приходил к ней только когда нужны были деньги или место переночевать после очередной пьянки. Дарима помнит это слишком хорошо. Но сейчас в его голосе слышится что-то почти просящее. И она, проклиная себя, кивает.
— Хорошо. Только у меня скромно очень.
— Да ладно, — усмехается он. — Мне не привыкать.
Идут молча. Дарима украдкой поглядывает на него и думает: неужели судьба даёт второй шанс? Неужели можно начать сначала?
Она ещё не знает, что некоторые люди не меняются. А некоторые шансы — это ловушки.
Завтрак с горечью
Утро пахнет яичницей и надеждой. Дарима встала пораньше, прибрала в комнате — не то чтобы там было что убирать, но хотелось создать уют. Эрдэни спал на диване, раскинувшись во весь рост, одна нога свесилась на пол. Храпел негромко.
— Вставай, племяш, завтрак готов, — она слегка трясёт его за плечо.
Он открывает глаза, потирает лицо руками. Выглядит помятым.
— Ну ты рано встаёшь, тётя. Время-то сколько?
— Половина седьмого. Мне на работу нужно.
Эрдэни садится, зевает, ноги ставит прямо на журнальный столик. На ботинках засохшая грязь — вчера он так и не разулся как следует.
— Можешь ноги убрать? — просит Дарима, ставя перед ним тарелку.
— А, да, извини. — Он нехотя опускает ноги, но в голосе слышится раздражение. — Ты всё такая же... аккуратная.
Они едят молча. Дарима наблюдает, как он поглощает яичницу — жадно, торопливо, словно боится, что отнимут. Хлеб макает в желток, крошки летят на стол. Она молчит, только иногда убирает крошки салфеткой.
— Помнишь, — начинает вдруг Эрдэни, — как раньше у бабки собирались? На Новый год? Ты тогда ещё... ну, выпивала.
Дарима морщится. Зачем он об этом?
— Помню. Но это давно было.
— Давно, — соглашается он. — Ты тогда такие штуки вытворяла! Песни орала, танцевала на столе. Весело было.
— Мне не весело было, — тихо говорит она.
— Да ладно, чё ты. Все взрослые выпивали. Нормально же. — Он допивает чай, шумно ставит кружку. — Слушай, тётя, а денег у тебя случайно нет? Мне до пятницы протянуть нужно. Работу обещали, но только в понедельник выходить.
Вот оно. Дарима чувствует знакомый укол разочарования. Но говорить об этом прямо не хочется — вдруг она ошибается?
— Сколько нужно?
— Ну... тысячи три хватит. Немного же. Верну обязательно.
Три тысячи — это почти треть её зарплаты. Но Дарима идёт к комоду, достаёт заначку. Эрдэни берёт деньги, даже спасибо говорит нехотя.
— Послушай, — она садится напротив, — а может, ты мне поможешь? Тут полы помыть нужно, в ванной кран подтекает...
— Тётя, ну я же мужик, — смеёся он. — У меня дела есть. Найми кого-нибудь.
— На что найму, если тебе деньги даю?
Эрдэни пожимает плечами, словно это не его проблема.
— Ну извини. Я просто... не по этой части.
Дарима убирает со стола, а он курит на балконе. Окурки бросает в цветочный горшок — туда, где она пыталась вырастить герань. Она видит это, но ничего не говорит. Только думает: может, она слишком много ожидает? Может, так и должно быть между родными?
Но внутри поселяется маленький холодок. Первый звонок тревоги.
Когда рушится всё
Денежный ящик не сходится на полторы тысячи. Дарима пересчитывает купюры третий раз, надеясь на ошибку, но цифры остаются теми же. В животе всё сжимается от ужаса.
— Галина Петровна, — зовёт она директора. — Тут... проблема.
Галина Петровна — женщина сухая, с острыми локтями и ещё более острым взглядом — подходит к кассе. Молча пересчитывает деньги. Лицо каменеет.
— Недостача, — констатирует она. — Полторы тысячи. Объясняй.
— Я не знаю... Честное слово, не знаю, — Дарима чувствует, как краснеет лицо. — Может, я ошиблась со сдачей...
— На полторы тысячи ошиблась? — Галина Петровна смотрит на неё с презрением. — Дарима, я тебя предупреждала. Один раз уже деньги пропадали, когда ты работала.
— Но тогда всё нашлось же! Ошибка была в системе...
— Ошибка. — Директор достаёт телефон. — Сейчас посмотрим записи с камер.
Дарима стоит, как в тумане. Вчера весь день работала одна, никого лишнего не было. Только... Эрдэни заходил. Принёс ей обед, который купил в соседнем кафе. Стоял рядом с кассой, пока она ела. Шутил, рассказывал какие-то истории.
На экране компьютера прокручиваются кадры вчерашнего дня. Вот она обедает. Вот Эрдэни стоит рядом, облокотившись на стойку. Вот она отворачивается к полкам, чтобы что-то достать покупателю. И вот... вот Эрдэни быстро наклоняется к открытому ящику кассы. Секунда, другая — и он снова стоит небрежно, руки в карманах.
— Ну? — Галина Петровна смотрит на Дариму. — Будешь что-то говорить?
Горло перехватывает. Дарима видит на экране лицо племянника — спокойное, даже насмешливое. Как будто он знает, что его не поймают. Или не боится, что поймают.
— Это... это мой племянник, — шепчет она.
— Твой племянник. — Голос директора становится ещё жёстче. — Значит, ты его привела. Ты за него и отвечаешь.
— Но я не знала...
— Не знала. — Галина Петровна закрывает компьютер. — Дарима, собирай вещи. Завтра не выходи.
— Галина Петровна, пожалуйста... Я верну деньги. Из зарплаты удержите. Но не увольняйте...
— Поздно. Доверие потеряно. — Директор уже отворачивается. — И чтобы к вечеру всё было убрано.
Дарима стоит посреди зала, и ей кажется, что пол уходит из-под ног. Работа — это всё, что у неё было. Стабильность, пусть маленькая, но зарплата. Уважение коллег. И теперь всё рухнуло из-за полутора тысяч рублей и наглости человека, которого она считала родным.
Домой идёт медленно, ноги ватные. Эрдэни сидит на диване, смотрит телевизор. Видит её лицо и усмехается.
— Что, тётя, проблемы на работе?
Она молча проходит в ванную, закрывает дверь. Смотрит на себя в зеркало — бледное, постаревшее лицо. И думает: как же она могла быть такой наивной?
В кармане куртки звенят мелочь — всё, что у неё осталось до конца месяца.
Искушение в темноте
Три часа ночи. В комнате темно, только уличный фонарь за окном дрожит жёлтым светом. Дарима сидит на кровати, ноги поджаты, и смотрит на старый комод в углу. Эрдэни храпит на диване — громко, безмятежно, словно ничего не произошло.
А может, для него и правда ничего не произошло? Может, полторы тысячи — это так, мелочь? Не его же работу потеряли, не его репутацию испортили.
В голове крутятся мысли, одна мрачнее другой. Как искать новую работу в её возрасте? Кто возьмёт женщину за пятьдесят, да ещё и с пятном в трудовой? Деньги кончатся через неделю. Квартирную плату нечем будет платить.
Дарима встаёт, тихо подходит к комоду. Открывает нижний ящик — там, под старыми полотенцами, стоит бутылка водки. Спрятала её три года назад, в самый тяжёлый период, когда казалось, что не выдержит трезвости. Но так и не открыла. Талисман какой-то был — что есть, но не нужно.
Сейчас нужно.
Достаёт бутылку, садится на край кровати. Этикетка немного отклеилась, стекло холодное. Одна рюмка — и мысли перестанут метаться. Ещё одна — и боль притупится. К утру можно будет думать ясно, строить планы...
Она знает, что врёт себе. Утром будет только хуже. И послезавтра тоже. И через неделю. Пройден этот путь — до конца, до дна. Три года назад еле вылезла оттуда.
Но сейчас всё кажется безнадёжным. Эрдэني получит то, что хотел — деньги, крышу над головой. А она останется ни с чем. Как всегда. Родные используют и бросают, чужие не доверяют.
— Может, хватит? — шепчет она себе. — Может, не стоило лезть из этой ямы?
Бутылка тяжёлая в руках. Пробка поддаётся легко.
Запах водки ударяет в нос — резкий, знакомый. Внутри что-то отзывается, словно проснувшийся зверь потягивается. Три года, а тело помнит.
Дарима подносит бутылку ко рту. Останавливается. В голове вдруг всплывает голос нарколога из диспансера: «Помните, Дарима Владимировна, срыв — это не конец. Это выбор. Каждый раз выбор».
Выбор. Сдаться и утонуть. Или встать и идти дальше, даже если непонятно куда.
Она медленно отставляет бутылку на комод. Руки дрожат, во рту пересохло. Хочется так сильно, что подступает тошнота. Но не будет. Не сегодня. Не из-за него.
Эрдэни ворочается на диване, что-то бормочет во сне. Дарима смотрит на него и понимает: пора принимать решения. Настоящие. Те, что изменят всё.
Завтра она поговорит с племянником. А послезавтра... послезавтра начнёт новую жизнь.
Правда без прикрас
Двор частного сектора, где живёт Саяна, весь в лужах и жёлтых листьях. Дарима стучит в калитку, внутри лает собака. Эрдэни плетётся позади — утром она ему всё высказала, коротко и ясно. Забирай вещи, идём к твоей матери.
Саяна выходит на крыльцо — младшая сестра, всегда была красивой, и сейчас выглядит ухоженно. Волосы в салоне делала, пальто новое. Смотрит на Дариму с плохо скрываемым раздражением.
— Ты чего припёрлась? И сына моего притащила?
— Сына твоего забираю. Пусть дома живёт.
— Дома? — Саяна всплёскивает руками. — У меня порядок в доме! А он... — смотрит на Эрдэни с упрёком. — Ты же видишь, какой он стал.
— Вижу. Но это твоя проблема, не моя.
— Как это не твоя? — голос Саяны повышается. — Родня же! Семья!
— Семья, — повторяет Дарима. — А где была эта семья, когда я спивалась? Когда в больницу попала с белой горячкой? Помню я, как ты тогда сказала: «Сама виновата, сама и разбирайся».
Саяна краснеет, отводит глаза.
— Ну... это было давно...
— Три года назад. Не так уж давно. — Дарима чувствует, как внутри поднимается что-то твёрдое, неколебимое. — А теперь сын твой у меня деньги украл, работы лишил. И что, опять я виновата?
— Мама, — встревает Эрдэни, — она совсем озверела. Из-за каких-то копеек...
— Копеек? — Дарима поворачивается к нему. — Полторы тысячи для тебя копейки? Работа для меня — копейки?
— Да найдёшь ты другую работу, — машет рукой Саяна. — А семья одна. Эрдэни изменился, он больше не будет...
— Не будет? — Дарима смеётся, но смех получается горький. — Знаешь, сколько раз я себе это говорила? Про алкоголь, про вас всех? «Больше не будет». А потом было. Снова и снова.
— Дара, ну что ты как чужая стала? — Саяна делает шаг вперёд. — Мы же родные...
— Родные. — Дарима повторяет это слово, словно пробует на вкус. — Родные — это когда поддерживают в трудную минуту. А не тогда, когда им что-то нужно.
— Ты жестокая стала, — качает головой сестра. — Сердце у тебя зачерствело.
— Может быть. — Дарима пожимает плечами. — Но зато я трезвая. И дура я больше не буду.
Она разворачивается и идёт к калитке. Эрдэни остаётся во дворе, растерянный. Саяна кричит ей вслед:
— Пожалеешь! Одна останешься, пожалеешь!
Дарима не оборачивается. Одна — так одна. Но не использованная. Не преданная. Не униженная. Одна, но с достоинством.
Это новое чувство. И ей нравится.
Маленькое чудо на подоконнике
Новая комната маленькая, но светлая. Окна выходят на восток, и утреннее солнце заливает всё мягким золотом. Дарима ставит цветочный горшок на подоконник — фиалка, купленная вчера на рынке. Продавщица сказала, что цветок неприхотливый, будет радовать, если поливать и разговаривать с ним.
— Ну что, соседка, — тихо говорит Дарима, поправляя листочки, — привыкай. Теперь здесь наш дом.
Фиалка молчит, но листья у неё ярко-зелёные, здоровые. На одном стебле проклёвывается бутон — совсем крошечный, но настоящий. Скоро зацветёт.
За две недели Дарима многое успела. Нашла работу — снова продавец, в другом районе, где её никто не знает. Зарплата меньше прежней, но достаточно. Сняла эту комнату в старом доме, хозяйка оказалась понимающей женщиной. «Начинаете жизнь заново? — спросила она. — Правильно. Никогда не поздно».
На стене висит старая фотография — Байкал летом, синий до головокружения. Дарима смотрит на неё каждое утро и думает: когда-нибудь поеду туда снова. Не с родными, которые будут ныть про комаров и дорогую рыбу. Одна. Или с тем, кто поймёт, как это важно — просто сидеть на берегу и слушать волны.
На столе лежит книга — «Психология созависимости». Даже читать трудно, всё про неё написано. Но читает. Понимает наконец, что с ней было не так. Не то что пила — пила потому, что не умела говорить «нет». Не умела ставить границы. Думала, что любовь — это когда терпишь всё.
Телефон молчит уже неделю. Звонила Саяна, плакалась, что Эрдэни опять запил, деньги из дома тащит. Просила взять его обратно, «хоть на время». Дарима слушала и думала: как же всё просто стало. Раньше бы согласилась, пожалела, взяла на себя чужие проблемы. А теперь просто сказала: «Нет. Это твой сын, ты с ним и разбирайся».
— Ты изменилась, — сказала тогда сестра.
— Изменилась, — согласилась Дарима.
И правда изменилась. Не стала другим человеком — осталась той же мягкой, добрей женщиной, которая подкармливает бездомных котов и помогает старикам донести сумки. Но научилась отличать доброту от слабости. Помощь от использования. Родство от потребительства.
Фиалка на подоконнике поворачивает листья к солнцу. Маленькая, но знает, что ей нужно для жизни. И не стесняется это брать.
Дарима заваривает чай, садится у окна. Впереди обычный день — работа, покупки, вечером телевизор. Никаких драм, никаких слёз, никого, кто будет требовать, унижать, использовать.
Скучная жизнь, скажут те, кто привык к хаосу. А для неё — настоящая. Честная. Своя.
За окном начинается дождь. Крупные капли стекают по стеклу, и в их отражении город кажется размытым, нереальным. Но фиалка на подоконнике настоящая. И чай в кружке настоящий. И покой внутри — тоже настоящий.
Дарима улыбается и думает: может быть, счастье — это не когда тебя любят родные. А когда ты сама себя не предаёшь.