Морозное январское утро отражалось в окнах ледяными узорами. Батареи едва справлялось с натиском зимы. Сотрудники "Текстильпрома" кутались в шерстяные шали и тёплые кофты.
В бухгалтерии, где работала наша дружная женская компания, особенно остро чувствовался холод. Помещение находилось в старом крыле здания, где сквозняки гуляли по всем закоулкам.
Лариса Семёновна Морозова — главный бухгалтер сорока пяти лет, женщина аккуратная до педантичности — уже третий раз за утро поправляла на плечах пуховую паутинку и украдкой поглядывала на старые настенные часы с жужжащим механизмом.
До обеденного перерыва оставалось десять минут — ровно столько, чтобы успеть подготовиться к выходу на улицу.
"Девочки, я сейчас быстренько переобуюсь", — прошептала Лариса Семёновна, доставая из нижнего ящика стола аккуратный свёрток в газете "Правда".
Мы - три её помощницы переглянулись.
Все понимали, о чём речь. В те времена ни одна уважающая себя женщина не выходила зимой на улицу без гамаш — замечательных вязаных "чулок" с резинками, которые защищали от холода и слякоти. Но процесс их надевания требовал определённой... деликатности.
Лариса Семёновна ловко, почти профессиональным движением скинула туфли на невысоком каблучке и, приподняв край юбки, начала под столом натягивать первую гамашу. Всё шло как по маслу.
"Ой, Ларис, а у тебя какие красивые!" — восхищённо прошептала молоденькая практикантка Таня, увидев мелькнувший под столом узорчатый вязаный край.
"Своими руками вязала, — не без гордости ответила Лариса Семёновна, уже работая над второй гамашей. — По схеме из журнала "Работница".
В этот момент дверь в кабинет с скрипом открылась. На пороге появился Андрей Петрович Щукин — инженер из соседнего отдела, мужчина лет пятидесяти, известный своей медлительностью и дотошностью.
"Лариса Игоревна, у меня к вам вопрос по квартальному отчёту", — громко объявил он, не замечая напряжённой атмосферы в комнате.
Мы все замерли. Лариса Семёновна побледнела так, что её обычная бледность показалась бы загаром.
Она сидела, застыв в нелепой позе — ноги под столом уже были в гамашах, но верхние резинки оставались на лодыжке, а юбка... юбка требовала определённых манипуляций для завершения процесса.
"Да-да, Андрей Петрович, — заговорила Лариса Семёновна неестественно высоким голосом, — что там у вас?"
Щукин, ничего не подозревая, уселся напротив на старый скрипучий стул и начал раскладывать перед ней бумаги.
"Вот смотрите, в третьей графе цифры не сходятся с ведомостью..."
Лариса Семёновна сидела, как на иголках. Её обычно безупречный облик внезапно распался - на лбу выступили мелкие капельки пота. Мы видели, как её глаза метались от Щукина к нам, моля о помощи.
Андрей Петрович между тем углубился в объяснения, периодически тыча пальцем в бумаги.
"И вот здесь, видите, должно быть не 147, а 174..."
Вдруг он прервался и пристально посмотрел на Ларису Семёновну.
"Вам плохо? — спросил он с искренней тревогой. — Вы так побледнели... Может, воды принести?"
Мы все дружно оживились.
"Да-да, Андрей Петрович, — защебетала Таня, — принесите воды! И... и корвалолу, если найдётся!"
Щукин, всегда ответственный, тут же поднялся.
"Сейчас, мигом!" — пообещал он и вышел, оставив дверь приоткрытой.
Как только его шаги затихли в коридоре, мы все разом выдохнули.
"Быстро, Ларис, пока не вернулся!" — зашептала старшая помощница Валентина Ивановна.
Лариса Семёновна вскочила, одним движением приподняла юбку и начала лихорадочно подтягивать резинки гамаш. Её пальцы, обычно такие ловкие, сейчас дрожали и скользили по вязаной поверхности.
"Господи, дай успеть", — бормотала она, когда вдруг...
Дверь распахнулась. "А, может, валидол?" — раздался голос Андрея Петровича, появляющегося на пороге с графином воды в одной руке и аптечкой в другой.
Картина, открывшаяся его глазам, была достойна кисти великого мастера. Уважаемый главный бухгалтер застыла с поднятой юбкой на уровне колен. Одна гамаша торжествующе надета, другая застряла на половине пути.
Наши лица едва сдерживаемого смеха. И абсолютная тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.
Андрей Петрович замер. Растерялся. Его лицо выражало полное смятение. Глаза медленно перемещались от Ларисы Семёновны к нам, затем обратно.
"Я... я потом зайду", — наконец выдавил он и, пятясь и вышел, забыв даже закрыть за собой дверь.
Тишина. Затем взрыв хохота.
Таня зашлась в истерическим смехом, Валентина Ивановна уткнулась лицом в папку с документами, а я, стараясь сохранить серьёзность, подошла помочь окончательно облачиться нашей начальнице.
"Ну всё, — вздохнула Лариса Семёновна, наконец-то надев вторую гамашу и опустив юбку. — Теперь я легенда "Текстильпрома". До пенсии."
С тех пор, как только в коридоре раздавались тяжёлые шаги Андрея Петровича, кто-нибудь из нас обязательно предупреждающе шептал:
"Гамаши!"
И все тут же начинали хихикать.
А Лариса Семёновна действительно больше никогда не переобувалась в кабинете. Для этого она находила укромный уголок в женской раздевалке, куда мужчины заглядывали крайне редко.
Разве что во время субботников... Но это уже совсем другая история.