Стою в прихожей Катиной квартиры, смотрю на свои чемоданы — весь мой мир теперь помещается в два больших и один маленький. Еще вчера у меня была своя квартира на Арбате, хоть и старенькая, зато моя. А сегодня... Сегодня я временно погорелец.
— Мам, ну что ты стоишь? Проходи, — Катя берет меня за руку, и я чувствую, как дрожат ее пальцы. — Все будет хорошо, правда. Пока квартиру отремонтируют...
Пока. Это слово повисает в воздухе, как дым от того проклятого пожара. Никто не знает, сколько этого «пока» продлится. Проводка сгорела так, что электрики только руками разводят — полная замена нужна, а это месяцы.
Дмитрий появляется из кухни с кружкой кофе. Мой зять всегда был человеком аккуратным, подтянутым — военная выправка никуда не делась, хоть он уже пять лет как в отставке. Смотрит на чемоданы, потом на меня.
— Надежда Аркадьевна, располагайтесь. Комната свободна.
Вежливо. Правильно. И почему мне кажется, что в этих словах нет ни капли тепла?
— Спасибо, Дима. Я постараюсь не мешать.
— Да что вы, мама! — Катя быстро подхватывает. — Какое мешать! Мы же семья.
Семья. А зять молчит, допивает кофе. В его молчании есть что-то такое... не злое, нет. Просто равнодушное. Как будто принес домой не тещу, а временное неудобство, которое надо как-то пережить.
Тащу чемодан в гостевую комнату. Маленькая, квадратных десять метров, но чистая. Окно выходит в садик — там соседские дети играют в песочнице. Слышу их смех, и на душе чуть-чуть легчает.
— Мам, а помнишь, как я в детстве тебе говорила: когда вырасту, куплю большой дом, и мы будем жить вместе? — Катя присаживается на край кровати.
Помню, конечно. И еще помню, как она училась в театральном институте — приходила домой взахлеб рассказывать про спектакли, декорации, про то, какая у нее мама замечательная сценограф. А я ей: «Катенька, это же не профессия для семейной жизни — постоянные гастроли, репетиции допоздна...»
Теперь она менеджер в страховой компании. Стабильная работа, хорошая зарплата. И совсем не счастливые глаза.
— Ладно, я пойду ужин готовить, — говорю, чтобы не думать об этом. — Что Дима любит?
— Мам, не надо! Отдыхай. Я сама...
— Катя, мне нужно что-то делать. Понимаешь?
Она кивает. Понимает. В шестьдесят четыре года сидеть сложа руки — это не отдых, это приговор.
Ночные звуки
Половина третьего ночи. Не сплю — в чужом доме всегда так. Слышу, как на кухне что-то гремит. Наверное, Дима воды попить пошел.
Тихонько выхожу из комнаты — вдруг помочь нужно что-то найти. И вижу: он стоит у мойки, нарочито громко ставит кружку, открывает и захлопывает дверцы шкафчиков. Будто специально шумит.
— Дима? Все в порядке?
Он оборачивается. Даже в полутьме видно — не рад меня видеть.
— А, Надежда Аркадьевна. Простите, разбудил?
— Да нет, я не спала. Может, чаю сделаю?
— Не стоит. Я уже все.
Короткая пауза. Слышно только, как капает кран — надо бы прокладку поменять.
— Дима, я понимаю, что мое присутствие... неудобно. Я действительно постараюсь поскорее решить вопрос с квартирой.
Он наливает себе воды, долго пьет. Потом смотрит прямо в глаза:
— Надежда Аркадьевна, у нас с Катей своя жизнь. Свои привычки. Понимаете?
Понимаю. Он говорит это вежливо, даже мягко. Но за словами чувствуется стена. Толстая, холодная стена.
— Конечно понимаю, Дима.
— Вот и хорошо. Спокойной ночи.
Он уходит в спальню, а я остаюсь на кухне. Смотрю в окно — там горят редкие фонари, где-то вдалеке проезжает машина. Тишина. И вдруг понимаю: я здесь чужая. В доме родной дочери — чужая.
Завариваю себе ромашку. Бабушка всегда говорила: ромашка успокаивает и мысли в порядок приводит. Сижу, пью теплый чай и думаю: а что, если квартиру так и не отремонтируют быстро? Что, если...
Нет. Не надо о плохом. Утром все будет лучше. Утром всегда лучше.
Семейный обед и неожиданная правда
Воскресенье. Катя накрывает на стол — скатерть белая, с вышивкой, посуда красивая. Готовимся к приезду Дмитриных родителей.
— Мам, ты же знаешь, какая Галина Петровна... строгая. Не обращай внимания, если что не так скажет.
Знаю я свекровь своей дочери. Бывший главный бухгалтер крупного предприятия, привыкшая, чтобы все было по струнке. Даже на пенсии ходит как на работу — брюки со стрелками, блузка отглаженная, волосы уложены.
Приезжают ровно в два. Галина Петровна целует Катю в щеку, кивает мне:
— Надежда Аркадьевна. Как дела с квартирой?
— Ремонт идет. Медленно, но идет.
— Понятно.
Садимся за стол. Катя подает борщ — мой рецепт, научила ее еще в детстве. Галина Петровна пробует, одобрительно кивает:
— Неплохо. Только сметаны маловато.
Дима рассказывает про работу — теперь он в охранном агентстве консультирует. Свекор Петр Иванович молчит, ест. Он вообще мужчина неразговорчивый.
А потом Галина Петровна вдруг поворачивается ко мне:
— Надежда Аркадьевна, а долго вы еще здесь пробудете?
Катя ложку останавливает на полпути ко рту. Дима продолжает есть, будто не слышит.
— Галина Петровна, я стараюсь побыстрее...
— Понимаете, — она аккуратно промакивает губы салфеткой, — молодым людям нужно личное пространство. Они же недавно поженились, им важно быть вдвоем.
— Мама, — тихо говорит Дима.
— Что мама? Я правду говорю. — Галина Петровна смотрит на меня внимательно, как бухгалтер на отчет с ошибками. — Надежда Аркадьевна, ну вы же разумная женщина. Ты же не хочешь, чтобы он жил на улице?
Тишина. Такая тишина, что слышно, как за окном ветер листьями шуршит.
Катя смотрит в тарелку. Дима жует, не поднимая глаз. А я сижу и чувствую, как что-то внутри сжимается в комок. Холодный, тяжелый комок.
— Конечно, не хочу, — слышу свой голос как со стороны.
— Вот и славно. Значит, договорились.
Договорились. Значит, я та, которая может заставить собственного зятя жить на улице. Значит, это я здесь лишняя, а не временно погорелец, которому дочь помогает.
Доедаем молча. Галина Петровна переводит разговор на цены в магазинах. Катя поддакивает. Дима наливает себе еще чаю.
А я думаю: вот так просто можно человека поставить на место. Несколькими словами. И самое страшное — никто не возразил.
Встреча в доме культуры
Понедельник. Иду в поликлинику — врач назначил анализы после того пожара, надо проверить легкие. Дорога ведет мимо местного дома культуры — старое двухэтажное здание с облупившейся краской и вывеской советских времен.
Останавливаюсь. Что-то знакомое в этих пропорциях, в расположении окон... А, точно! Типовой проект семидесятых годов. Таких по всему Союзу настроили — я в нескольких работала, когда после института по распределению ездила.
Из дверей выходит женщина лет пятидесяти, в руках рулон ватмана.
— Простите, — окликаю ее, — а что у вас тут происходит? Ремонт?
— Да нет, готовимся к постановке. Я Лариса Николаевна, худрук. А вы?
— Надежда Аркадьевна. Сценограф.
Ее глаза загораются:
— Сценограф? Настоящий? Боже мой, как вовремя! Проходите, проходите!
Веду она меня внутрь, и сердце екает от знакомого запаха — краска, пыль, старое дерево и что-то еще... дух творчества, что ли. Зрительный зал на сотню мест, сцена небольшая, но пропорции правильные.
— Видите, какая беда, — Лариса Николаевна разворачивает ватман. — Ставим «Ромео и Джульетту», а художника у нас нет. Декорации сами пытаемся делать, но получается... ну, сами понимаете.
Смотрю на эскиз. Старательно, но безграмотно. Никакого понимания пространства, света, композиции.
— А кто играет главные роли?
— Наши самодеятельные артисты. Хорошие ребята, но опыта мало. Поэтому думали — может, декорации хотя бы красивые сделаем, компенсируем.
Обхожу сцену. Мысленно расставляю кулисы, планирую свет. Пальцы зудят — хочется взять карандаш, набросать что-то...
— Надежда Аркадьевна, а вы не могли бы... ну, посоветовать что-нибудь? Мы заплатить, конечно, не можем, но...
— А когда премьера?
— Через полтора месяца.
Реально. Вполне реально, если не делать ничего сложного. Простые, но выразительные декорации, правильный свет...
— Лариса Николаевна, а можно я подумаю? Завтра приду, посмотрю на репетицию?
— Конечно! Боже, если бы вы согласились! Мы бы так благодарны были!
Выхожу из ДК с легким сердцем. Впервые за две недели чувствую себя нужной. Не обузой, не временным неудобством — нужной.
В поликлинике врач говорит, что с легкими все в порядке. А я думаю: и с душой, кажется, тоже все наладится.
Разговор по душам на кухне
Четверг, вечер. Катя на работе задерживается — отчет срочный сдавать. Я ужин готовлю, картошку с мясом. Дима приходит с работы, садится за стол.
— Как дела с квартирой? — спрашивает, нарезая хлеб.
— Электрики говорят, еще месяц минимум. Может, полтора.
Он останавливается, нож в воздухе повис.
— Полтора месяца?
— Дима, я понимаю...
— Надежда Аркадьевна, — он откладывает нож, смотрит серьезно. — Давайте начистоту поговорим.
Сердце замирает. Вот оно.
— Я Катю люблю. Но нам нужно пространство для отношений. Понимаете? Мы недавно поженились, притираемся еще. А тут...
— Тут я мешаю.
— Не мешаете. Просто... присутствуете. Постоянно. И это давит.
Сажусь напротив. Смотрю ему в глаза — серые, честные. Не злой он человек, просто говорит правду.
— Дима, а что вы предлагаете?
— Не знаю. Может, какие-то другие варианты поискать? Родственники, друзья...
Родственники. Сестра в Новосибирске, но у нее самой проблемы — муж болеет. Друзья... большинство или умерли уже, или сами еле концы с концами сводят.
— Дима, а если я работу найду? Не просто так жить у вас, а что-то делать, деньги приносить?
— Какую работу? Вам шестьдесят четыре года.
— В доме культуры местном предложили. Декорации делать, спектакли ставить. Денег, правда, мало, но что-то есть.
Он задумывается. Потом качает головой:
— Надежда Аркадьевна, дело не в деньгах. Дело в том, что нам нужно быть вдвоем. Хотя бы дома.
— Понятно.
— Вы не сердитесь?
— Нет, Дима. Вы правы. Молодым нужно личное пространство.
Приходит Катя — усталая, голодная. Садится за стол, рассказывает про работу. Дима помогает ей расслабиться, шутит, массирует плечи. Смотрю на них и понимаю: да, они пара. У них свой мир, свои правила.
А я в этом мире — гость. Причем гость, который засиделся.
— Кать, а помнишь, как мы с тобой раньше театры обходили? — говорю за чаем.
— Помню, мам. Ты мне все про декорации рассказывала, про то, как создается пространство спектакля.
— А теперь в местном ДК предложили поработать. «Ромео и Джульетту» ставят.
— Правда? — Катя оживляется. — Мам, это же здорово! Ты так давно не работала...
Дима молчит. Но я вижу в его глазах облегчение. Если я найду где жить при работе, проблема решится сама собой.
Первый день новой жизни
Суббота утром собираю вещи. Лариса Николаевна предложила пожить в подсобке при ДК — там есть раскладушка, рукомойник, электроплитка. Не шикарно, но свое.
Катя помогает упаковывать:
— Мам, ты уверена? Может, еще подождем с квартирой?
— Катенька, мне нужно работать. А вам с Димой нужно пожить вдвоем.
Она не спорит. Понимает, что так будет лучше всех.
Дима грузит чемоданы в машину. Довозит до ДК молча. Только когда выгружаем вещи, говорит:
— Надежда Аркадьевна, вы не думайте, что я вас выгоняю...
— Дима, все нормально. Правда.
— Если что-то понадобится — звоните.
Он уезжает, а я остаюсь одна возле старого здания с облупившейся краской. Смешно — в шестьдесят четыре года начинать жизнь заново.
Захожу внутрь. Лариса Николаевна показывает мою новую «квартиру» — крохотная комнатка за сценой, окно в садик, старый письменный стол.
— Я понимаю, не ахти что, — извиняется она. — Но зато рядом с работой!
— Лариса Николаевна, это прекрасно.
И правда прекрасно. Мое. Пусть маленькое, пусть временное, но мое пространство.
Разбираю вещи, расставляю книги на полке. Достаю из чемодана фотографию — мы с Катей на премьере «Чайки» в Малом театре. Ей тогда пятнадцать было, глаза горят от восторга.
— Надежда Аркадьевна, а может, сразу к делу приступим? — заглядывает Лариса Николаевна. — Актеры сегодня репетируют, посмотрите на них...
Иду в зал. На сцене молодой человек лет двадцати пяти читает монолог Ромео. Читает с чувством, но зажато — не хватает свободы движения.
— А где балкон Джульетты? — спрашиваю.
— Вот, — показывают на приставную лестницу. — Пока так...
Смотрю на сцену глазами художника. Мысленно выстраиваю композицию, планирую уровни, думаю о свете...
— Лариса Николаевна, а если мы сделаем не балкон, а террасу? И не с лестницей, а с подиумом?
— А это возможно?
— Все возможно. Нужно только правильно подумать.
Достаю блокнот, начинаю набрасывать. Рука сама рисует линии, создает пространство. Впервые за месяц чувствую себя живой.
Возвращение дочери
Прошло три недели. Декорации почти готовы — простые, но элегантные. Молодые ребята из технического кружка помогают строить, а я руковожу. Чувствую себя дирижером оркестра.
Стою на сцене с рулеткой, отмеряю расстояние между кулисами. Завтра генеральная репетиция, послезавтра премьера. Волнуюсь, как в первый раз.
— Мама?
Оборачиваюсь. В проходе между рядами стоит Катя. Растерянная, с букетом цветов в руках.
— Катенька! Как ты меня нашла?
— Лариса Николаевна телефон дала. Мам, можно поговорить?
Спускаюсь в зал. Катя выглядит усталой, но в глазах что-то новое — решимость?
— Мам, я приехала извиниться.
— За что, дочка?
— За то, что позволила тебя выдавить из дома. За то, что молчала, когда свекровь тебя унижала. За то, что оказалась трусихой.
Сажусь рядом с ней в кресло первого ряда.
— Катя, ты не трусиха. Ты просто хотела сохранить мир в семье.
— Какой мир, мам? Дима теперь постоянно недоволен, я хожу на цыпочках, боюсь слово лишнее сказать. А тебя нет рядом...
— Но мне хорошо здесь. Правда.
— Я вижу. — Она смотрит на сцену, на декорации. — Помнишь, ты мне в детстве говорила: художник-сценограф создает мир, в котором живут герои спектакля?
— Помню.
— А я создала мир, в котором живут страх и молчание. И выгнала из него самого дорогого человека.
Молчим. На сцене рабочие устанавливают прожектор.
— Мам, научи меня быть сильной, как ты.
— Катенька, я не сильная. Просто нашла место, где нужна.
— Нет, сильная. Ты в шестьдесят четыре года начала новую жизнь. А я в тридцать два боюсь мужу возразить.
— А что случилось?
— Вчера поссорились. Я сказала, что хочу навестить тебя. Он запретил. Сказал: выбирай — или я, или твоя мать.
— И что ты выбрала?
— Тебя, мам. Впервые в жизни выбрала то, что правильно, а не то, что удобно.
Обнимаю дочь. Чувствую, как она дрожит — от решимости, от страха, от облегчения.
— Мам, а можно я иногда буду приезжать? Смотреть, как ты работаешь?
— Конечно, дочка. Завтра премьера — приедешь?
— Обязательно.
Она уезжает, а я остаюсь в пустом зале. Смотрю на сцену, где через день оживут Ромео и Джульетта. Думаю о том, что жизнь — тоже своего рода спектакль. И каждый человек может выбрать, какую роль в нем играть.
Роль жертвы или роль творца. Я выбрала.