Тягучее, почти остановившееся время сибирской тайги ложилось на плечи тяжелым грузом. Осенние дни были коротки и скупы на тепло, а долгие, холодные ночи полны тревожных шорохов и давящего безмолвия. Андрей Фролов знал, что надежда найти Алису Романову живой почти иссякла, но поиски не прекращались, превращаясь в ежедневную борьбу с усталостью и подступающим отчаянием. Он видел это в глазах спасателей, в их движениях, ставших механическими, в том, как они молча возвращались в лагерь – вымотанные, промокшие, с пустыми руками. Тайга, казалось, смеялась над их усилиями, надежно храня своей ледяной хватке тайну исчезновения.
Фролов и сам не раз уходил с группами вглубь леса. Он должен был это делать – не только как следователь, но и как человек, не смирившийся с поражением. Он вдыхал сырой, смолистый воздух, всматривался в каждый след, каждую сломанную ветку, но тайга лишь отзывалась эхом его собственных шагов. Находили обрывки ткани, старые кострища – призрачные намеки, которые вспыхивали и тут же гасли, оставляя после себя лишь горечь разочарования.
Пока в лесу шла эта изматывающая борьба, Карина Крылова в городском офисе вела свою, не менее сложную битву – с корпоративным монстром по имени «СибРесурсХолдинг». Она зарывалась в финансовые отчеты, юридические заключения, должностные инструкции, пытаясь понять, на какой именно болевой точке наступила Алиса Романова. Информация, которую та успела собрать, была подобна мине замедленного действия: незаконные вырубки реликтового леса, вывод средств через фирмы-однодневки, откаты и взятки на самых высоких уровнях. Алиса играла с огнем, и этот огонь ее поглотил.
Допросы высокопоставленных сотрудников компании напоминали Фролову хождение по болоту: внешне все было гладко и респектабельно, но каждый шаг грозил провалом. Люди в дорогих костюмах с безупречными улыбками выражали «глубочайшее сожаление» и «готовность оказать всемерную поддержку следствию». Финансовый директор, чья подпись украшала самые сомнительные контракты, с непроницаемым лицом уверял, что Алиса была «ценным, но несколько замкнутым сотрудником», и что любые намеки на финансовые нарушения в его ведомстве – «чистой воды инсинуации». Фролов слушал эту хорошо отрепетированную ложь, и его кулаки невольно сжимались. Он знал цену таким словам.
Карина работала на износ. «Они там все повязаны, Андрей Николаевич, – делилась она с Фроловым по телефону, ее голос звучал устало, но решительно. – Это не просто воровство, это целая система. Алиса вскрыла гнойник, и ее просто… убрали. Тихо, профессионально». Фролов ценил ее напор, ее умение видеть суть за шелухой цифр и юридических формулировок. Их тандем, такой разный по темпераменту – его выдержка и ее азарт – давал результаты там, где другой бы давно опустил руки.
А четыре женщины, вернувшиеся из тайги, продолжали жить в своем собственном маленьком кругу страха и подозрений. Жанна Зайцева, словно возведя вокруг себя ледяную стену, отвечала на вопросы следователя коротко и резко, ее глаза смотрели холодно и отчужденно. Лариса Мельникова, казалось, смирилась со своей участью вечной плакальщицы, но иногда в ее тихом голосе Фролов улавливал нотки плохо скрытого вызова. Вера Сомова, чьи игорные долги стали известны следствию, вела себя все более агрессивно, словно лучшая защита – это нападение. Она курила одну сигарету за другой и то и дело срывалась на крик. Ольга Новикова по-прежнему оставалась самой тихой и непроницаемой, но ее молчание становилось все более тягостным, почти зловещим. Однажды, во время очередного разговора, она вдруг подняла на Фролова глаза и тихо сказала: «Мы все там что-то оставили… В этом лесу. Не только Алису». Что она имела в виду, Фролов тогда не понял, но эти слова надолго врезались ему в память.
Его собственные призраки тоже не дремали. Каждая вылазка в тайгу, каждый разговор о пропавших людях будил в нем воспоминания о том давнем, так и не раскрытом деле. Тогда он был моложе, и та неудача сильно ударила по его самолюбию, по его вере в справедливость. Он помнил туманное утро, когда поиски были официально прекращены, помнил пустые глаза родных, потерявших всякую надежду. И сейчас, глядя на карту с отмеченными квадратами безуспешных поисков Алисы, он чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна холодной ярости и упрямства. Он не мог позволить себе снова проиграть – ни тайге, ни тем, кто стоял за этим преступлением. Это было дело чести, дело всей его жизни.
Расследование напоминало движение по кругу. Ложные следы, анонимные звонки, которые никуда не вели, свидетели, путавшиеся в показаниях или внезапно отказывавшиеся от своих слов. Кто-то очень умело направлял следствие по неверному пути, заметал следы, убирал ненужных свидетелей. Фролов чувствовал за этим чью-то невидимую, но очень сильную руку. Давление со стороны начальства тоже нарастало. Генерал уже не намекал, а почти открыто требовал «оптимизировать процесс» и «сосредоточиться на наиболее вероятной версии» – несчастном случае. «Хватит кошмарить уважаемых людей, Фролов, – прорычал он однажды в телефонную трубку. – Займись делом или передай его другим».
Но Фролов не собирался сдаваться. Он знал, что отступить сейчас – значит предать и Алису, и самого себя. Он все глубже погружался в это вязкое, запутанное болото корпоративных интриг, финансовых махинаций и человеческих пороков. Он еще не видел всей картины, но отдельные ее части начинали складываться в пугающий, но уже более отчетливый узор. Истина была где-то рядом, скрытая под толстым слоем лжи и страха. И он был полон решимости сорвать этот покров, чего бы это ему ни стоило. Тайга по-прежнему молчала, но Фролов научился различать в ее безмолвии едва слышный шепот правды. И он знал, что рано или поздно этот шепот превратится в оглушительный крик.
