Долго тянуть Лютан не стал и заявил сходу:
- Покумекали мы тут с Самохой, и вот что я порешил. Близится зима, а с нею – тьма непроглядная, холод. Дни будут короткие, на дворе делать нечего станет. А тебе, Будай, известно, что в темную пору мы ближним кругом по вечерам в избе моей собираемся. Толкуем там о разном, но главное – каждый из мужиков мастерит что-нибудь. Самоха с сыном, вон, с луками возятся али другим оружием, я обыкновенно из дерева строгаю. Вышан с Бежаном захаживают – они у нас косторезы знатные. Пущай Велимир к нам всякий раз является. Чай, скоро сродниками станем, грех друг друга чураться! Авось, и он чему полезному обучится, на мужиков наших глядючи.
Самоха как-то мерзко ухмыльнулся, и я сразу помыслил, что неспроста Лютан обо мне печется. Пошто это ему было эдакую доброту являть, ежели он терпел меня токмо заради дочери? Да и отца моего никто не зазывал на эти посиделки, обо мне одном речь шла. За отца мне вдруг стало обидно: будущего свата Лютан по-прежнему не сильно жаловал.
И тут внезапная догадка озарила мой разум: спору нет, виной тому Ладислава! Небось, она и заставила отца выдумать предлог, дабы я почаще бывал в их доме! Эх, мало мне было горя, так еще Лютан вынуждал являться к ним зимними вечерами…
- Дык… - начал было отец. – Так-то оно бы и полезно Велимиру, да как же гончарня? Мы ведь нынче до седьмого поту трудимся, дабы товара к лету изготовить вдвое больше обычного! Мы…
- Ничего, - перебил старейшина, - поспеете. Чем без толку Велимир дома бока станет пролеживать, пущай лучше вечера с нами коротает. Научу его знатно из дерева строгать, а Самоха, вон – стрелы охотничьи справлять, быстрее которых и не сыщешь.
Соблазн постигнуть кое-какие их охотничьих премудростей был велик, и я, пожав плечами, ответил:
- Ну, добро, коли так: стану приходить к тебе…
В тот вечер я возвращался из гончарни последним. Хотелось мне маленько побыть одному да поразмыслить о предстоящей долгой зиме. Покуда я брел, глядя себе под ноги, пошел первый мелкий снег.
- Ну, вот и зима подоспела… - пробормотал я, плотнее кутаясь в теплую одежу, наброшенную поверх перепачканной глиной рубахи.
- А ну-ка, стой!
От звука знакомого до боли жесткого голоса я невольно вздрогнул. Из сумерек, смешавшихся с летящим снегом, вынырнул Лютан. Оглядевшись, я приметил, что поравнялся аккурат с его воротами. Вестимо, он нарочно поджидал меня там.
- Погоди, не спеши, - остановил меня старейшина. – Пару слов надобно с тобой молвить.
Дурное предчувствие кольнуло меня где-то под сердцем, но я терпеливо воззрился на Лютана.
- Нынче мы с Самохой не запросто так к вам в гончарню явились, - заявил он. – Не смекаешь, отчего вдруг я порешил в свой ближний круг тебя впустить?
Я пожал плечами:
- Вестимо, потому, что породнимся мы скоро?
Лютан едко усмехнулся, а затем сдвинул брови:
- Потому, что языком дюже много лишнего треплешь! Негоже тебя из виду-то выпускать! Лучше уж у меня под боком сидеть будешь зимними вечерами.
- Не разумею я чего-то, про что речь ведешь! Где я треплю-то?
- Где! А давеча дочь моя вся в слезах домой заявилась! Уж потеряла ее бабка Душана: стемнело, а Лада нейдет домой да нейдет! Оказалось, ревела девка втайне ото всех на речке! Сама не своя на двор воротилась! Не ведаешь ли, пошто так?
- Да мне-то откуда про то ведать? – я искренне не смекал, в чем мог быть виноватым.
- Зато я тебе про то молвлю! Слыхала давеча Лада ваш разговор с дружком твоим, Смеяном.
Я похолодел, но попытался придать голосу твердость:
- Да как же… как же она слыхала-то? Мы же с ним с глазу на глаз толковали.
- Не об том тревожишься, Велимир! Как бы ни проведала – неважно. Дело-то тут в другом. Метелили вы давеча и меня, и ее почем зря. Гадюкой дочь мою величали, как в малы́е годы. Было такое? Ну, сказывай! Али запамятовал?
- Ну, положим, было… - холодея, кивнул я. - Но я ни словом не обмолвился ни про ваш давний уговор с моим отцом, ни про остальное…
Лютан усмехнулся:
- Оно и ясно, что себя ты обелить постарался, а Ладу мою с неприглядной стороны показал…
- Да я ничего дурного-то про нее не сказывал!
- Как же, ничего! Довольно того, что опозорил девку, заявляя, будто не люба она тебе и в жены ты ее берешь по принуждению! Глядите на него: какова жертва невинная выискалась! В дом к старейшине переходит, сыром по маслу кататься станет, первую красавицу деревни в жены берет, а туда же! Страдальца-то из себя не делай!
Я сжал зубы:
- Лютан, ведомо тебе, что Лада мне не по́ сердцу всегда была! И о том я прежде сказывал. Пошто же нынче меня упрекаешь? Дал я добро на эту свадьбу, наперекор душе своей пошел! Заради родных моих, отца и матери, сестриц любимых...
- А коли дал свое добро да невестой Ладу назвал, то не смей пакости про нее никому сказывать! – прошипел Лютан. – Ежели еще что худое про мою дочь кому молвишь али вздумаешь своим дружкам на нас с нею жалобиться, пеняй на себя! Всю правду про Клёну людям открою, житья вашей семье не дам, а тебе – особенно, семя ты приблудное! Такая молва о вас пойдет – жизни не возрадуешься! Замуж после этого никто твоих сестриц брать не пожелает! Изгоями-то жить ох как несладко будет! А, окромя того, на базар перестану горшки ваши возить, без муки и зерна останетесь! Вот тогда и поглядим, сто́ило ли тебе язык-то распускать! По всему видно: за зубами тебе держать его надобно! Уразумел, зятек?
Я сглотнул ком, распухший в горле, и молча кивнул. В самом деле, уж лучше утерять друга, нежели поставить под удар всю семью! Ничего, сдюжу как-нибудь, перетерплю. Авось, и свыкнусь однажды, мыслил я…
- Пошто же Ладислава эдак закручинилась? – вслух проговорил я. – Ведает же, что все равно в жены ее возьму…
- А потому и закручинилась, что тяжко девке таковые речи про себя слушать! Голова твоя дурная! Одни беды от нее! Разве ж пристало жениху о своей невесте чужим людям за глаза эдакие вещи сказывать?! Ни одна бы девка не вынесла такого позору! Всякая невеста желает, дабы люди мыслили, что по любви у вас свадьба намечается! Пошто ж ты мою дочь обижаешь? Да ежели б не люб ты ей был до смерти, я бы проучил тебя, как следует! Одно меня держит: Лада потом этого не простит! Пуще прежнего девка по тебе засохла, во как! Потому чтобы больше я и слова худого от тебя про нее не слыхал! И вот еще что: ежели с другими девками тебя где примечу, не обессудь. Уразумел? То-то. А завтра пожалуйте-ка к нам на вечерю всем семейством. Как-никак, породнимся скоро, потому не грех и трапезу порою разделить. Я уж был у Клёны, наказал ей пирог с рыбой состряпать, потому дело это решенное. Ну, бывай!
И Лютан сызнова растворился в снежных сумерках, ставших еще гуще, еще синее. Деревня готовилась окунуться в полную темноту…
С того вечера в сердце моем будто зародился и начал застывать невидимый камушек, и становился он день ото дня все крепче, тверже и холоднее.
Вместе с тем, скоро наступила ранняя, снежная и холодная зима. Я, как и обещал, после работы в гончарне стал являться вечерами к Лютану. Обыкновенно я токмо забегал восвояси похлебать горячего да умыться, наскоро менял рубаху и спешил к старейшине. Ладислава частенько поджидала меня возле ворот: вестимо, пыталась урвать хотя бы короткое время наедине.
- Вот и ты, Велимир! – говорила она обыкновенно мне. – Ох, и стосковалась я по тебе! Моченьки не хватало до вечера дожить! Ну, вот и свиделись…
С этими словами дочь Лютана обхватывала меня руками за шею прямо на дворе и, не стыдясь людей, ежели они поблизости были, впивалась в мои губы поцелуем.
Я старался вести себя с нею как можно добрее и мягче, однако все мое существо противилось выказывать должную ласку. Ежели я еще мог пересилить себя в том, чтобы раскрывать перед нею объятия, то поцелуи, коих Ладислава всякий раз требовала с неугасающей жадностью, были для меня сущим испытанием.
Порою я припоминал тот легкий поцелуй Весняны, который она запечатлела на моей щеке, и по сердцу моему разливалась теплота. Нет, я не чуял закипающей в груди страсти, размышляя об этом, однако ж ее девичья скромность была мне милее назойливой пылкости Ладиславы.
Иногда я с тоскою мыслил о том, что и вовсе не пригоден к истинной любви, ежели ни одна девица не будила в моем сердце горячего отклика. Я не чуял в себе силы и желания любить ту, с которой соединила меня судьба, но не горел страстью и ни к кому иному. Душа моя оставалась по-прежнему невозмутимой…
Меж тем, думы о моей загадочной хвори не давали мне покою. Зачастую, трудясь в гончарне али сидя в избе Лютана, я не переставал тяготиться своей кручиной, и это не оставалось незамеченным. Отец не выспрашивал ничего о моих тайных печалях, токмо качал головой, ежели я слишком отвлекался, а мать порою сокрушалась:
- Ох, сынок! Не по душе мне, что эдаким понурым ты теперь ходишь! Раньше, бывало, бегал по деревне, как другие сорванцы, и все тебе было нипочем… а нынче вырос, возмужал ты, но сердце твое тоска гложет: чуя я… что грызет тебя, какая дума? Сказывай без утайки! Ежели все дело в грядущей свадьбе, так до дня Любомира еще далече! Покуда не поздно, могу я пойти, в ноги Лютану броситься: пущай делает со мною, что угодно, а тебя от этой участи я избавлю! Пущай меня позором покрывают, зато ты себя спасешь!
- Да что ты, - отмахивался я, - будет тебе уж себя наказывать! Довольно уж натерпелась ты от Лютана-то. Да и коли я в отказ пойду, кому легче станет? Не токмо тебя ждет его отмщение, а всю семью нашу: и отца, и Лелю с Полелей. Сестрицы-то чем виноватые? Не допущу я, дабы старейшина им судьбу поломал! Полно уж о том речи вести: я от своего не отступлюсь.
- Велимир… - плакала мать, - боязно мне, как бы с собою ты что не сотворил!
- Не пужайся, не сотворю, - угрюмо бурчал я.
- Сынок, сынок… прости ты меня за все…
Я долго не решался признаться матери, что меня гложет на самом деле. А, когда рассказал ей о своих домыслах касательно кровного отца, она пришла в ужас. По счастью, беседовали мы с нею наедине. Услыхав, что я почитаю свою диковинную хворь, терзающую меня время от времени, наследием от Светодара, мать воскликнула:
- Да что ты, Велимир! Жар у тебя порой случается, как и у любого человека! Нешто надобно сразу о дурном мыслить? При чем тут кровный отец твой?
- Да при том, что простой жар али застуда – дело иное! Коли захворал бы я, как и все люди, то не привиделся бы мне охотник этот, как наяву! Разум я покамест не растерял и могу отличить человеческую хворь от диковины, что со мною приключается! Таковой огонь у меня по жилам растекается, хоть криком кричи!
- В малые-то твои годы бывало, что и вскрикивал ты в забвении, - согласилась мать.
- То-то и оно! Будучи мальцом, вестимо, и не мог я стерпеть пламени, что изнутри меня прожигало насквозь!
- Пошто же ты мыслишь, будто от Светодара тебе эдакая особенность передалась?
- А что еще мыслить, - пожал плечами я. – Отец наш, Будай, таковыми недугами прежде не страдал. Да и с тобой подобного не случалось. Стало быть, от кровного отца мне хворь эта и досталась… постой-ка… а ежели и не хворь это вовсе?!
- А что же? – испугалась мать.
- Покамест не разумею… но бабка Ведана в свое время сказывала, что сила во мне диковинная бродит! Припоминаешь? Порой говаривала она мне, что узна́ю я все, как время придет, ан нет… так и не узнал я ничего ни о себе, ни о своем предназначении… мне покою это не дает: про какую силу-то речь знахарка вела? Ведь я телом не дюже крепок. Лютан, вон, сказывал: стати во мне маловато… Оно и верно: Горяй, и тот здоровее меня будет. Кулачищем огреет – мало не покажется. Вот и мыслю я… не в стати тут дело-то…
- А в чем же? – мать задумчиво воззрилась на меня. – В чем, по-твоему, сила эта заключена?
Я вздохнул:
- Ежели бы ведать! Ежели бы я сам смекал, что за огонь меня всякий раз терзает…
- Авось, ничего дурного! – мать схватилась за сердце. – От эдаких бесед у меня, Велимир, все внутри аж переворачивается! Боги, боги… токмо бы худого ничего с тобою не было… не вынесу я этого, не вынесу!
- Ну, а ежели умение какое особое мне от отца перешло? Порешили волхвы с Лютаном, что суждено мне в гончарне трудиться, а что, коли напрасно? Коли не мое это предназначение?
- А кем же, по-твоему, тебе быть надлежит?
- Я завсегда грезил охотником стать, - признался я. – Отца токмо обидеть боялся, вот и редко про то сказывал. Покою мне это не дает: привольно по лесу бродить я желал бы всей душой!
- Ох, сынок, - тяжело вздохнула мать. – А кто ж тогда подмогой отцу-то будет? Да и не бывало у нас в роду мужчин, носивших охотничьи обереги.
- Ведаю про то, - буркнул я. – Однако ж сердце не обманешь: иное оно мне говорит.
- Что же?
- Да то, что мог бы из меня знатный охотник выйти, коли постиг бы я все премудрости, о коих мне еще дед Нечай сказывал! Душа моя не лежит к глине: тут ничего не поделаешь. Смирился я, а все равно…
- Велимир… - мать обняла меня, уткнулась в мое плечо. – Жалко мне тебя, сынок! Ох, как жалко…
От горьких вздохов матери мне стало еще хуже, потому я поспешно нарушил воцарившуюся тишину:
- А я вот еще чего в толк никак не возьму: что за охотник мне всякий раз является? Я уж смекнул, что в самые трудные мгновения его встречаю. Ежели не он сам мне показывается, то голос я его слышу. А минувшим летом на речке ничего он мне не сказал, как я ни звал его… знаки вот токмо оставил…
- Знаки? Какие такие знаки? – оживилась мать.
- Не сказывал я тебе о том, дабы не тревожить. Да и не поверила бы ты моим словам…
- Так что ж ты видал-то?
Я рассказал о тех диковинных знаках, что отыскал на песке рядом с камнем, на котором сидел тот самый охотник. Мать впала в глубокую задумчивость. Вскоре разговор наш был прерван, и я, скрепя сердце, поспешил к Лютану…
Тот вечер у старейшины дался мне особенно тяжко: Самоха то и дело донимал едкими насмешками, брошенными будто бы невзначай, а Ладислава крутилась рядом. Обыкновенно Лютан не допускал их с бабкой Душаной на свои мужские сходы, и они сидели в дальней горнице, однако тут старейшина вздумал порадовать дочку. Пользуясь этим, Ладислава уселась со мною на лавку и, покуда старуха возилась с пряжей где-то в углу, мучила меня беседами.
Когда же мне, наконец, удалось вырваться из дома старейшины, я вздохнул с облегчением. Не спеша добрел до родного двора, с жадностью вдыхая морозный воздух, и вдруг обомлел, завидев мать на лавочке возле крыльца. Она поднялась навстречу мне, явно чем-то взволнованная.
- Мама? – изумился я. – Ты пошто на дворе-то? Студено ведь!
- Да я вышла подышать маленько: в избе душно больно. Заодно вот, и тебя дождалась!
- Чего стряслось? – нахмурился я. – Не с отцом ли вы повздорили?
Глаза матери блеснули:
- Нет, Велимир… но я припомнила кое-что… наедине о том потолковать хотелось… ты вот мне нынче про знаки сказывал, что на песке летом видал…
- Ну?
- Припомнилось вдруг мне: у Светодара, кровного отца твоего, таковой знак на обереге был, что на шее он носил!
Меня будто ледяной водой окатили, а затем в лицо полыхнуло жаром.
- Верно ли это?! Взаправду?!
- Истинно так, - тихо проговорила мать. – И, ведаешь ли, что я мыслю, Велимир? Тот охотник, коего встречал ты не единожды, и был твой отец! Вестимо, то дух его тебе являлся…
- О Светодаре ты молвишь?!
Мать кивнула.
- Ежели то дух был, значится, помер он… - медленно проговорил я. – Живые-то люди, они иначе себя ведут, не появляются да не исчезают ни с того ни с сего…
Я почуял, что сердце встрепенулось в груди и забилось сильно-сильно, будто в подтверждение тем догадкам, что давно рождались в глубине моей души…
Назад или Читать далее (Глава 37. В объятиях пламени)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true