Продолжение воспоминаний Михаила Прохоровича Третьякова
Войска наши, несравненно малочисленненные против неприятельских, расположенные вдоль западной границы, разделенные на две армии, должны были отступать для соединения одной армии с другою, и на каждом шагу отражать нападения неприятеля.
В это смутное время появилась в Москве на русском языке речь Наполеона, говоренная им в Дрездене владетельным князьям рейнского союза незадолго до вторжения его в Россию и заключавшая в себе "предсказание, что, прежде шести месяцев, две северные столицы, Москва и Петербурга, увидят в стенах своих победителей света".
Я имел у себя эту речь, и откровенно скажу, что большая часть жителей Москвы шутили над нею и отпускали насчет Наполеона разные остроты.
Если бы и градоначальник Москвы граф Ростопчин (Федор Васильевич) потрудился в то время публично "осмеять наполеоново хвастовство", то, конечно, поселил бы в жителях новую ненависть к человеку, возмечтавшему покорить под свое владычество всю Россию. Но граф Ростопчин смотрел на это происшествие с другой точки зрения.
Он, 3-го июля, издал следующее объявление: "Граф Ростопчин сим извещает, что в Москве показалась дерзкая бумага, где, между прочим вздором, сказано, что французский император Наполеон обещается чрез 6 месяцев быть в обеих российских столицах. В 14 часов полиция отыскала и сочинителя и от кого вышла бумага. Он есть, сын московского 2-ой гильдии купца Верещагина, воспитанный иностранцем и развращенный трактирной беседой.
Граф Ростопчин признает нужным обнародовать о сем, полагая возможным, что списки сего мерзкого сочинения могли дойти до сведения легковерных и наклонных верить невозможному. Верещагин же, сочинитель, и губернский секретарь Мешков, переписчик, преданы суду и получат должное наказание за их преступление!".
По прочтении этого объявления, те из жителей Москвы, которые по легкомыслию своему и невежеству всегда готовы верить всякому печатному вздору, проклинали Верещагина как изменника государю и отечеству; а другие, поумнев и рассудительнее, никак не соглашались, чтобы молодой купеческий сын мог сочинить пагубную для него речь, что вскоре и объяснилось тем, что Верещагин, получив по дружбе от одного из чиновников московского почтамта для прочтения тот номер запрещенных иностранных газет, в которых напечатана была хвастливая речь Наполеона, перевел ее на русский язык, поделился ею с своими друзьями, и она быстро распространилась по всей Москве.
Это тем более вероятно, что и московский почт-директор Фёдор Петрович Ключарев, по приказанию графа Ростопчина, был арестован и под стражей увезен в Воронеж. Все это доказывает, что граф Ростопчин в 1812 году имел неограниченную власть делать все, что он заблагорассуждал!
Император Александр, оставив воинский стан первой армии при Полоцке, изволил прибыть в Москву ночью на 12-е июля и остановился в Кремлёвском дворце. Жители первопрестольного града приветствовали возлюбленного государя своего с чувствами беспредельной к нему любви и преданности.
15-го июля собрано было в Слободском дворце дворянство и купечество, где, по прочтении воззвания к Москве, данного государем императором 6-го июля в лагере близ Полоцка о составлении по всей России ополчения для защиты отечества от нашествия иноплеменников, дворянство определило вооружить от 9-ти десятого человека, с провиантом на три месяца.
Купцы и другие граждане спешили друг перед другом жертвовать имуществом своим на военные потребности. 18-го июля, перед отъездом государя императора в С.-Петербург, обнародованы были правила о составлении московского ополчения.
С того времени Москва представляла величественную картину народной любви к отечеству, и превратилась, можно сказать, в шумный воинский стан: в ней формировалось московское ополчение; в ней вербовались молодые люди свободных состояний в конные полки графов Мамонова и Салтыкова; через нее проходили разные отряды войск в действовавшую против неприятеля армию, и, наконец, из Москвы распространилась по всем пределам отечества нашего та пламенная любовь в родине, тот воинский жар и мщение против врагов, дерзнувших нарушить наше спокойствие!
Хотя в московском университете и не было в описываемое мною время учения, и многие из питомцев его разъехались по разным местам, однако же, те, которые оставались в университете, охотно жертвовали собою для спасения отечества в минуту величайшей для него опасности.
Так, кандидаты: Кон. Калайдович, Шелехов, чиновник университетского правления Глушицкий, студенты: Кувичинский, Шубин, Азбукин, Ефанов, Маслеников, Соболев стали в ряды храброго русского воинства; а обучавшиеся медицине и получившие звание лекаря: Рябчиков, Грешинцев, Добров, Пантеев, а равно знаменитый профессор анатомии Грузинов (Илья Егорович) посвятили себя военно-медицинской службе.
Я сам порывался вступить в московское ополчение, но горькие слезы бывшей на моем попечении матери и слова ее: "на кого же ты меня, несчастную, оставишь", положили предел моей храбрости.
Между тем, пламя гибельной войны все ближе и ближе приближалось к Москве; пал, наконец, и Смоленск, древняя крепкая защита России с западной стороны. Вот с этого-то времени некоторые из жителей Москвы, не обязанные никакой должностью, начали выезжать в разные стороны налегке, с одними только необходимо нужными вещами, а остальное имущество запирали в кладовые и подвалы, из числа которых редкие остались целы от хищных рук неприятелей.
Грустно было смотреть, как народ наш, встречая на улицах отъезжавших, указывал на них пальцами и называл "трусами и изменниками". Да и в самом деле большая часть жителей Москвы не думала еще и не воображала, чтобы неприятель мог когда-либо овладеть нашею первопрестольной столицей, что подтвердил и граф Ростопчин в выданном им 18-го августа печатном объявлении, в котором поместил следующие достопамятные слова: "я жизнью отвечаю, что злодей в Москву не будет!".
Вспомним, что эти слова произнесены были доблестным графом тогда, когда еще не было между нашею армией и неприятельскою генерального сражения, от которого зависела и участь Москвы.
С каким-же намерением граф Ростопчин отвечал жизнью своею, что злодей в Москву не будет? Если с тем, чтобы укрепить сердца малодушных, колебавшихся между страхом и надеждою, то цель графа была достигнута, ибо, действительно, многие из достаточных жителей Москвы, как будто очарованные словами графа, не брали уже для спасения своего никаких мер предосторожности, - и дорого заплатили за свое легковерие.
Напротив того, другие, несмотря на краснобайство графа Ростопчина, спешили искать себе убежища в местах менее опасных от нашествия неприятелей, что, по тогдашней чрезвычайной дороговизне найма лошадей, было очень трудно, а для многих и невозможно.
Хотя граф Ростопчин и отвечал жизнью своею, что злодея в Москву не будет, однако же, сам граф принимал в то же время и меры осторожности. С этой целью он, 18-го августа, отнесся ко всем местным начальствам, чтобы они, в случае нужды, изготовили к вывозу, куда назначено будет, находящиеся в ведении их драгоценности и важные бумаги, обещая со своей стороны доставить в свое время необходимое для каждого места число лошадей с подводами.
Такое отношение было прислано и к нашему попечителю, а от него передано в совет университета для исполнения.
Пользуясь свободным от должности временем, я бродил ежедневно по улицам и площадям московским, прислушивался к говору разного звания людей, просиживал вечера за бутылкой пива в публичных местах и все более и более уверялся, что так названные афиши графа Ростопчина произвели в народе необыкновенный восторг и самонадеянность, готовые на всякое пожертвование.
Не раз мне случалось видеть, как эти патриоты делали разные глупые придирки к проживавшим в Москве иностранцам, говорившим плохо по-русски, придирки, которые, кроме некоторых, не имели никаких важных последствий, ибо полиция тотчас мирила ссорившихся и, вообще, бдительно наблюдала за всем происходившем в городе.
Кроме того, по приказанию графа Ростопчина, отослано было в Нижний Новгород, под надзором квартального надзирателя Тверской части, более ста человек иностранцев, вероятно, сомнительного поведения.
27-го августа граф Ростопчин известил жителей о сражении с французами при селе Бородине следующим объявлением:
"Вчерашний день, 26-го, было весьма жаркое и кровопролитное сражение; с помощью Божьей русское войско не уступило в нем ни шагу, хотя неприятель с отчаяньем действовал против него. Завтра надеюсь я (князь Кутузов), возлагая мое упование на Бога и на московскую святыню, с новыми силами с ним сразиться.
Потери неприятеля несчетные; он дал в приказе, чтоб в плен не брать (да и брать некого) и что французам должно победить или погибнуть. Когда сегодня, с помощью Божьей, он отражен еще раз будет, то и злодей и злодеи его погибнут от голода, огня и меча.
Я посылаю в армию 4000 человек здешних новых солдат, на 250 пушек снаряды и провиант. Православные, будьте спокойны, кровь наших проливается за спасение отечества; Бог укрепит силы наши, и злодей положит кости свои в земле русской!".
Не смея делать никакого замечания на такое объявление графа Ростопчина, я только спрошу: можно ли было нам, жителям Москвы, быть спокойными тогда, когда армия наша, после ужасного Бородинского сражения, отступала к Москве, а вслед за нею стремился и многочисленный неприятель, о чем мы знали очень верно от лиц, нарочно посылаемых в армию от московского купечества по несколько раз ежедневно, а равно и от раненых, привозимых в Москву тысячами в продолжение двух или трех дней.
Да, мы очень беспокоились на счет судьбы первопрестольного града и нас самих, томимых неизвестностью, тем более мучительной, что и сам граф Ростопчин уже решительно распоряжался о вывозе из Москвы казённого имущества.
Выше сего я объяснял, что попечитель наш Павел Иванович Голенищев-Кутузов, исполняя отношение к нему графа Ростопчина, предлагал совету московского университета "отобрать и изготовить к вывозу из Москвы принадлежавшие ему драгоценный вещи и бумаги".
Трудно было профессорам решить, какие же вещи спасать от неприятеля, ибо университет имел тогда в распоряжении своем множество разных учебных пособий. Наконец, университет, после Бородинской битвы, испросив от местного начальства лошадей с подводами, отправил на них избранные вещи в самом ограниченном числе в Нижний Новгород, под надзором одного из профессоров.
Приводя в исполнение эту важную, по тогдашним обстоятельствам, меру, начальство университета оплошало тем, что из числа присланных в его распоряжение лошадей с подводами отослало обратно до 30-ти, как будто бы ненужных.
Вообще должно сказать, что попечитель наш действовал в то время довольно странно и, как бы не доверяя графу Ростопчину, испрашивал во всех случаях разрешения от министра народного просвещения графа Алексея Кирилловича Разумовского, так что граф был принужден предписать Кутузову "исполнять немедленно все распоряжения градоначальника Москвы, ибо он гораздо скорее получает известия о тогдашнем положении военных дел".
Наконец, Кутузов, заботясь единственно о своей безопасности, вытребовал из принадлежавшей университету денежной казны 2000 руб., 30-го августа, поздно вечером, выехал с семейством своим в город Кострому, оставив на произвол случая ректора Гейма (Иван Андреевич), нескольких профессоров, чиновников и учеников академической при университете гимназии.
30-го и 31-го августа правление университета имело два последних заседания: в первом оно выдало всем находившимся налицо чиновникам жалованье за два месяца вперед, наполовину медной монетой, полученной правлением незадолго перед тем из московской казенной палаты на содержание университета в сентябрьскую 1812 года треть, в числе 20000 руб.
Во втором заседании правление, соболезнуя об участи типографских чиновников и рабочих людей, отпустило под расписку начальника типографии Невзорова, для раздачи тем чиновникам жалованья за август и сентябрь, а рабочим сверх жалованья и задельных за август всего 6000 руб., по недостатку в то время типографских доходов, из суммы, назначенной в уплату купцу Колокольникову за поставленную им для типографии бумагу, и за неявкой его, к получению хранившейся на лицо в правлении (деньги сии 6000 руб. возвращены были 25-го июля 1813 г. в сумму Колокольникова из типографских доходов).
Недостаток в типографских доходах в августе месяце 1812 г. произошел от того, что типография, помещавшаяся до 1811 г. в одном здании с университетским благородным пансионом на Тверской улице весьма тесно и неудобно, купила в этом году, по дозволению начальства, особый дом для распространения типографских работ за 40 тысяч рублей. Половина этой суммы заплачена была продавцу г. Власову при совершении купчей из доходов университетского благородного пансиона, а другую половину, 20 тысяч рублей, типография в начале 1812 года уплатила из своих доходов; в переделку же дома издержала около 10 тысяч рублей.
В этом же 1812 г. правление университета, по предварительном обревизовании приходо-расходных книг типографии за 1806, 1807,1808 и 1809 годы, выдало чиновникам процентные деньги с чистого дохода, принесённого в тех годах типографию, 3212 руб., и назначило в выдачу начальнику типографии Невзорову 4316 руб., но г. Невзоров пожертвовал их в пользу университета, за что всемилостивейше пожалован, в том же 1812 г., драгоценным перстнем.
А как к вывозу из Москвы громоздких и тяжёлых типографских принадлежностей никаких распоряжений сделать было невозможно, да они и не заключали в себе тех драгоценностей, которые предполагалось тогда спасать от неприятеля; притом участь Москвы никому еще не была известна и университет не имел права прекратить печатанье "Московских Ведомостей", читаемых во всех концах обширной Российской империи, то по этим обстоятельствам ректор Гейм предписал начальнику типографии Невзорову не отлучаться от должности впредь до приказаний.
Что же касается до выезда из Москвы как самого ректора Гейма, так и других, то мы не имели о том никакого сведения.
Желая спасти мать свою и тетку от угрожавшей им опасности, я прежде этого времени, и именно 28-го августа, отыскал на Яблочной площади малоярославского крестьянина, изъявившего желание отвезти меня в Коломну на двух небольших подводах за 38 руб. с тем, однако же, что он отправится со мною в путь не прежде как в субботу 31-го августа, ибо он должен был отвезти в подмосковную деревню кого-то из своих родных, проживавших в Москве.
Я привел крестьянина в университет на свою квартиру, угостил водкой и дал ему в задаток 5 руб. Паспорта у него не было, я поверил его совести и только записал где отыскать его в случае, если он не приедет ко мне в назначенное время, 31-го августа.
Граф Ростопчин, все еще не объявляя жителям Москвы об угрожавшей им опасности, вздумал сзывать народ с оружием в руках, каким бы то ни было, на Три горы, для подкрепления армии нашей в решительной битве с неприятелем, куда и сам обещал явиться предводительствовать народом.
31-го августа вооружённые толпы народа спешили за Пресненскую заставу на Три горы и Москва представляла уже картину всеобщего смятения, своеволия, пьянства и драк. Я боялся не за себя, а за мать свою: мысль, что она подвергается явной опасности, приводила меня в совершенное уныние и расстройство.
Я даже полагал, что граф Ростопчин, перед сражением с французами под Москвой, вышлет из нее всех женщин и детей, ибо и в этот день, т. е. 31-го августа, граф уверен был, что "неприятели погибнут в сражении с русскою армией, подкрепленной народом", что видно из следующего, уже последнего, объявления его жителям Москвы:
"Я завтра рано еду к светлейшему князю (здесь Кутузову), чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем, и мы из них дух искоренять и этих гостей к чёрту отправлять; я приеду назад к обеду и примемся за дело, обделаем, доделаем и злодеев отделаем!".
Ездил ли граф Ростопчин к светлейшему князю и какое сделали они решение на счет Москвы, нам уже не было объявлено.
В таком затруднительном для меня положении я решился на отчаянное средство "выйти из Москвы с матерью и теткой, куда глаза глядят"; но для этого путешествия мне нужно было иметь какой-либо письменный вид от своего начальства. С этой целью я в тот же день, т. е. 31-го августа вечером, пришел к ректору Гейму и застал его за разборкой бумаг, книг и проч.
Объяснив ему все обстоятельства, до себя и матери моей касающиеся, я просил его сказать мне откровенно: "можно ли мне надеяться, что он возьмет меня с собой при выезде его из Москвы?". На этот вопрос ректор Гейм изъявил мне, что "он и сам не имеет еще никакого сведения насчет выезда своего из Москвы, потому что местное начальство не выслало ему в то время ни одной подводы".
Не надеясь уже более ни в чем на ректора Гейма, я просил его подписать мне "билет на все четыре стороны", что он и исполнил, простился со мною и пожелал мне счастливого пути. 1-го сентября поутру, я, к удивлению моему, узнал, что "ректора Гейма нет уже в Москве".
Как же это случилось? Очень просто. Московский гражданский губернатору по личному уважению к Гейму прислал в университет, уже ночью, 22 подводы с лошадьми, на которых 1-го сентября перед рассветом ректор Гейм с профессорами Страховым и Брянцевым, доктором Ромодановским, кандидатом Каменецким (любимцем Гейма), секретарем правления Тимоновым, казначеем Лазаревым и немногими студентами и гимназистами отправились в Нижний Новгород.
Для охранения же зданий университета с не вывезенными вещами и медной монетой до 5000 рублей оставлены: экзекутор Артемьев, помощник его Янковский и смотритель музея Ришард.
Я не могу винить ректора Гейма в том, что он не взял меня с собою, потому что в то время находились при мне две женщины; но нельзя похвалить его за то, что он оставил в Москве на произвол случая нескольких чиновников бессемейных, а именно: архивариуса правления Карнопелева, который и погиб во время пребыванья в Москве французов; письмоводителей: Подхватова, Карасева и Персона.
Первый из них много пострадал от неприятелей, а последние, вместе с корректорами университетской типографии Войновым и Правиковым, добрались пешком до Нижнего Новгорода и вступили в тамошнее ополчение. В то же ополчение вступили студенты Петров, Тито, Серафимов, Завойчинский, Фоглер и другие.