Продолжение воспоминаний Михаила Прохоровича Третьякова
Долг благодарности велит мне сказать здесь несколько слов о деде моем, со стороны матери, из дворян, коллежском секретаре Иване Артемьевиче Булатове.
Получая жалованья по 150 рублей в год и владея небольшим домом, Булатов проводил жизнь свою в уединении, чуждый светской рассеянности и роскоши. Этот почтенный муж вставал поутру весьма рано, прочитывал утренние молитвы, потом отправлялся к ранней обедне, а потом к должности.
Нынешнее молодое чиновное поколение может предложить мне вопрос: да когда же дед мой пил чай? Отвечаю, что дед мой и все семейство его пили чай только по воскресеньям и праздниками, и то после обеда.
Вечер оканчивал Булатов чтением вечерних молитв. Когда я приходил к матери, то Булатов заставлял меня молиться с ним вместе и читать псалтирь и акафисты. Признаюсь откровенно, что я весьма неохотно исполнял волю Булатова; ворчаньям и выговорам его мне не было конца, а больше всего доставалось бедной матери моей, которая, по словам Булатова, избаловала меня.
И действительно, я баловался, но не от матери. Живя по своей воле, я рано познакомился с разгульной жизнью. И кто же были первопричиной моего соблазна? Люди семейные, пожилые, старшие меня по службе. Они-то, ввели меня, неопытного юношу, в трактиры; они-то поднесли мне первую чашу того питья, которое делает человека хуже скота.
В Москве до 1812 года было гораздо больше разгула, нежели теперь: во всех трактирах гремела музыка и раздавались веселые клики цыганок; во всех трактирах разрумяненный нимфы разгуливали по комнатам и прельщали посетителей бесстыдными своими взглядами и телодвижениями.
Мудрено ли, что и я полюбил эти вертепы разврата и бесславия. Горе юноше, у которого преждевременная смерть похитила отца его; еще более ему горя, если он лишился и матери. К счастью моему, я имел у себя добрую, умную мать и мысль, что она блюдет за мною и в отдалении, возвращала меня на путь правды и чести.
Наконец, непредвиденные обстоятельства поставили меня в самое затруднительное положение. Дед мой, Булатов, отстраняя от себя, по старости лет и по слабости зрения, хлопоты по дому, продал этот дом в другие руки и в то же время передал мне мать мою на мое попечение.
Долго думал я с нею "где и чем нам жить"; жалованье производилось мне по 150 руб., особой квартиры в университете я не имел. Ну, право, мы не знали, как бы нам повыгоднее устроить себя. Один счастливый случай привел мать мою в дом пономаря церкви Николая Чудотворца, что в Хлынове. Там наняли мы небольшую комнату за 2 р. 50 в. в месяц и мать моя завелась в третий раз своим хозяйством.
Я ходил к ней обедать и ужинать, что продолжалось около года. В то время (1807 г.) находился в университете экзекуторским помощником чиновник Осип Игнатьевич Янковский, выходец из Польши, плохо знавший русский письменный язык. Янковский полюбил меня и поручал мне составлять и переписывать разные бумаги, до должности его касавшиеся.
Этот-то добрый человек приискал для меня с матерью в самом университете небольшую квартиру, которой мы, с дозволения ректора, и воспользовались с особенной благодарностью.
Доселе мать моя не знала за мной никаких шалостей; теперь же она замечала, что я приходил иногда на квартиру в нетрезвом виде. О, как больно, как тяжело было смотреть матери моей на любимого ею сына, в таком отвратительном виде. Но я был вспыльчив, упрям и хотел жить, как и прежде, по своей воле.
Увы: много, очень много виноват я был пред доброй матерью моей, о чем вспоминаю всегда с душевным раскаянием и соболезнованием. Только одно обстоятельство может несколько извинить меня в прежней разгульной жизни моей, что я в должности был усерден и всегда являлся в правление в положенное время.
28-го июля 1807 года скончался в С.-Петербурге добрый, великодушный попечитель московского учебного округа Михаил Никитич Муравьев. Место Муравьева заступил, 2-го ноября того же 1807 года, проживавший в Москве, богатый вельможа граф Алексей Кириллович Разумовский, пожалованный из тайных, в действительные тайные советники.
Этот новый начальник редко посещал, университет, разве только в дни торжественных его собраний; но зато правитель попечительской канцелярии, Михаил Трофимович Каченовский зорко следил за ходом дел в университете и его учебном округе и всемерно старался, чтобы все профессора, директора гимназии и учителя действовали сообразно с изданными по ученой части узаконениями.
Таким образом, попечительство графа Разумовского над университетом и его учебным округом было довольно строго, но вместе с тем благоразумно и справедливо.
11-го декабря 1809 года граф имел счастье принимать в университете государя императора Александра Павловича и удостоился получить от Е. В. высокомонаршее благоволение. Хотя многие из чиновников университета считали графа человеком гордым и недоступным, однако же, известно было, что некоторые из профессоров пользовались благосклонным его расположением и нередко трапезовали за графским столом.
В то время граф воспитывал у себя трех юношей, именовавшихся Перовскими. Все они включены были в число дворян бывших польских губерний и имели грамоты на дворянское достоинство. Старший Перовский, Алексей, получил от университета (разумеется, по экзамену) ученую степень доктора физико-математических наук; а другие Перовские, Лев и Василий (Алексеевичи), выпущены были из университета кандидатами.
Из этого обстоятельства можно заключить, что граф имел причину угощать у себя обедами некоторых ученых мужей московского университета.
11-го апреля 1810 граф Разумовский всемилостивейше пожалован министром народного просвещения и переселился на житье в С.-Петербург. 14-го мая того же 1810 г. назначен попечителем московского учебного округа сенатор, тайный советник, Павел Иванович Голенищев-Кутузов, тот самый, который до преобразования университета в 1804 году находился в числе трех кураторов, управлявших этим заведением.
Продолжая заниматься письменными делами в правлении университета, я, сверх ожидания моего, сделался известен Кутузову по следующему обстоятельству: однажды, вечером, в конце 1810 года, а которого месяца и числа не упомню, секретарь правления Тимонов прислал мне на квартиру приказ явиться немедленно к его превосходительству попечителю, жившему у Покровских ворот.
Доселе я знал главного начальника своего издали; теперь же предстал пред ним лично, со страхом и трепетом в сердце.
Узнав от меня чин мой, фамилию и службу, Кутузов велел мне переписать набело несколько бумаг, под наблюдением находившегося при нем сенатского чиновника Матвеева. Кончив эту работу часу в 11-м, я получил за нее начальническое спасибо. Через некоторое время Кутузов потребовал меня опять в себе и приказал являться в нему всякий день в назначенное время.
Кутузов был человек гордый, вспыльчивый, любивший делать все с неимоверной скоростью, часто бестолковой и для исполнения приказаний его невыносимой. Самая канцелярия его была расположена в столовой в беспорядке. Правитель канцелярии Облеухов и помощник его Волоцкий, сыновья богатых родителей, приходили к Кутузову когда им было угодно и, поговорив с его превосходительством кое о чем, расходились в разные стороны.
Редко принимались они за дело и то, на короткое время. Оставался в запасе еще один чиновник Матвеев, но и он, служа в то время в сенате, являлся к Кутузову в два часа и занимался, по большей части переписыванием самоважнейших бумаг. Таким образом, я частенько один исправлял все дела канцелярии попечителя и, право, смешно теперь вспомнить, сколько выговоров и угроз досталось на мою долю от его превосходительства.
Почитая себя за великого и опытного знатока в делах, Кутузов весьма часто сам, как будто вдохновленный какою-либо важной мыслью, принимался за перо и связным почерком сочинял разные представления к министру и другие бумаги. Переписывать их набело скоро, без ошибок, не было для меня никакой возможности; ошибиться - беда, спросить Кутузова - другая беда, ибо он и сам не всегда мог разбирать свое рукописание.
Впрочем, долг справедливости заставляет меня сказать здесь, что Кутузов, хотя и был очень вспыльчив, но, однако же, скоро приходил в себя и все предавал забвению. К чести его следует присовокупить еще и то, что когда случалось много дела, то Кутузов оставлял меня обедать за своим столом.
Кроме занятий моих у Кутузова, я, по приказанию его, исправлял за небольшую плату письменные дела у председателя, состоящего при университете "Общества истории и древностей российских" Платона Петровича Бекетова, друга Кутузова.
Платон Петрович жил тогда уединенно на даче своей за Симоновым монастырем, на высоком прекраснейшем местоположении. Приезжая к Платону Петровичу раза два или три в месяц, в назначаемое им время и на его счет, я иногда довольно долго просиживал у него за бумагами и оставался обедать, разумеется, по его приглашению. Платон Петрович обходился со мной ласково и приветливо, о чем я вспоминаю всегда с особенным удовольствием.
Незадолго до вступления Кутузова в должность попечителя, последовал, 6 августа 1809 года, высочайший указ, преграждавший производство в чины коллежского асессора и статского советника всем тем чиновникам, которые не представлять аттестата от университета в знании поименованных в том указе наук и языков.
Сначала никто не хотел верить, чтобы этот достопамятный указ мог относиться к чиновникам, находившимся уже в службе, но только е тем молодым людям, готовившимся вновь на службу, ибо всем было известно, что новый закон воспринимает свое действие со дня публикации и имеет силу только на будущее время. Многие даже ожидали скорого пояснения означенного указа, что у нас нередко и случается.
Но, такое толкование, уничтожил московский университет открытием у себя, в летние месяцы 1810 и 1811 гг., чтения лекций, именно для чиновников, службой обязанных.
Я объявил желание посвятить себя новому учению. Нас собралось около ста человек из разных присутственных мест, большей частью бедняков. Нам объясняли профессора следующие предметы: логику, ораторию, всеобщую историю, российскую историю, права и политическую экономию, статистику, географию, математику, опытную физику и французский язык.
Ученье начиналось ежедневно в два часа пополудни, то есть в такое время, в которое чиновники оканчивали служебные занятия свои, следовательно, должны были приходить в университет усталые, голодные и оставаться там до 6-ти часов.
Можно ли было ожидать хорошего успеха в учении от людей, находившихся в таком невыгодном положении и притом плохо приготовленных в слушании таких важных предметов.
Хотя все чиновники посещали лекции прилежно, в чем и выданы были им от университета, 16 декабря 1811 года, свидетельства; но, при всем том, никто из них не решился в то время подвергнуть себя "экзамену для получения аттестата на основании указа 6-го августа 1809 года", ибо программа этого указа требовала основательных сведений во всех науках, кроме богословских и медицинских, чего, в один сокращённый курс, никто, даже из лучших студентов, исполнить не может.
Несколько позже, молодые достаточные дворяне и чиновники нашли для себя другой способ получить от университета аттестаты, открывавшие им дорогу к чинам и почестям.
Этот способ состоял в том, что экзаменаторы читали для них особые приватные лекции за условленную плату.
В числе молодых людей, изъявивших желание слушать лекции на основании указа 6-го августа 1809 г., находился канцелярский служитель московского губернского правления Василий Иванович Оболенский, родом из духовного звания. Посетив раза три означенные лекции, Оболенский счел за лучшее "вступить в университет студентом".
Явясь с прошением и аттестатом к секретарю правления Тимонову, Оболенский получил от него отказ в принятии просьбы своей потому, что он одет был бедно. Не зная как поступить ему в таком неожиданном и, можно сказать, несчастном обстоятельстве, Оболенский прибегнул к моей помощи.
Я, скрытно от секретаря, представил просьбу Оболенского, находившемуся в то время в присутствии правления ректору Гейму (Иван Андреевич). Он потребовал просителя к себе, проэкзаменовал его вместе с деканами в языках и науках и тогда же удостоил звания студента. Впоследствии времени Оболенский находился старшим учителем в Тверской гимназии, а после в московской и, наконец, в самом университете адъюнктом по кафедре греческого языка.
Осенью 1811 года появилась на московском горизонте великолепная комета красного цвета с длинным хвостом. Смотря на это редкое явление природы, многие из жителей Москвы предавались тревожным опасениям и ожидали для себя каких то неминуемых бедствий.
Хотя мы знали по слухам, что между Россией и Францией возникли тогда важные несогласия, и что обе державы вооружаются и увеличивают ратные силы свои, однако же, надеялись, что властелин Франции Наполеон не осмелится напасть на Россию в собственных ее пределах.
Весной достопамятного 1812 года выступила из Москвы с поспешностью к городу Смоленску, вновь сформированная, 27-я пехотная дивизия генерала Неверовского (Дмитрий Петрович).
14-го мая, главнокомандовавший в Москве, престарелый генерал-фельдмаршал граф Н. В. Гудович, по прошению, был уволен от занимаемой им должности. 29 того же мая определен на место Гудовича обер-камергер граф Ф. В. Ростопчин, с переименованием его в генералы от инфантерии.
Граф Ростопчин был некогда в числе любимцев императора Павла I, отличался умом, красноречием, твердостью характера и пламенною любовью к отечеству.
Такая перемена в управлении Москвой была тогда как-бы сигналом в предстоящей жестокой войне с властолюбивым императором французов Наполеоном I, ибо едва граф Ростопчин вступил в исправление назначенной ему должности, особенно важной по тогдашним обстоятельствам, как получено было известие, что "Наполеон, 12 июня, с многочисленной армией, собранной с двадцати покорных ему народов, перешел через границы империи нашей и быстро начал неприятельские действия".
Император Александр I, присутствуя лично в главной квартире первой армии в Вильне, высочайшим рескриптом, данным 13-го июня на имя председателя государственного совета графа Салтыкова, известил Россию "о начавшейся войне с французами" и заключил тот рескрипт следующими достопамятными словами: "Я не положу оружие, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем!".
