Когда Лена впервые услышала это предложение, она машинально продолжила нарезать огурцы для салата. Андрей говорил спокойно, будто речь шла не о переезде в другую область, а о замене чая на кофе.
— Ну что ты молчишь? — спросил он, присаживаясь к столу. — Мама всё подготовила. Комната свободная, веранда утеплённая. У неё и баня есть. Жить можно.
Лена положила нож на доску, вытерла руки о фартук.
— Ты серьёзно?
— А почему нет? — Андрей пожал плечами. — Ты сама говорила, что в Москве тяжело. Тут ни денег не скопить, ни толком выспаться. А там — тишина, свежий воздух. Я на машину скину, в деревне подработаю. Мама обрадуется.
Лена хотела ответить, но слов не находилось. В голове пульсировало одно: "мама обрадуется". А ей каково? Кто её спросил?
Они жили в однокомнатной квартире на съёмной основе. Платили немало, но Лена привыкла к своему расписанию — кофе с утра у метро, вечерние прогулки по тихим улочкам после смены, дежурные "привет" от соседей. А главное — чувствовала себя взрослой. Самостоятельной.
— А твоя работа? — наконец спросила она.
— Да какая там работа. Заказов всё меньше. Я с лесхозом договорился, там подработка есть. Буду ездить на пилораму, пока с машиной не определюсь. А ты поищешь что-то на удалёнке. Ну или в аптеке в райцентре. Ты же фармацевт по образованию.
Он говорил спокойно. Словно она — коробка с вещами, которую можно перевезти в другой дом. Разобрать, распаковать, и всё пойдёт своим чередом. Словно у неё не было ни мыслей, ни чувств. Только диплом и прописка.
Переезд случился через три недели. Вещей было немного — всё, что влезло в старенький универсал. Посуду упаковали в пледы, одежду — в мешки. Книги Лена брать не стала. Там, куда они ехали, не читали. Там смотрели телевизор и жаловались на почтальонку, которая "опять перепутала квитанции".
Мать Андрея встретила их у калитки. В красном пальто, которое больше походило на пыльник. На голове — неизменный платок, заправленный за уши.
— Вот вы и дома, — с каким-то триумфом сказала она.
Дом был добротный — двухэтажный, обшитый сайдингом. Туалет — на улице. Воду брали из колонки, стиральной машинки автомат не было. Печь топилась с утра, и запах гари впитывался в волосы с первого дня.
— Да уж уютно не то слово, — пробормотала Лена, когда осталась наедине с собой в отведённой им комнате.
Старая кровать с продавленным матрасом. Шкаф тяжелый не современный с запахом. На стене — икона и фотография Андрея в детстве. Всё пропитано временем. Таким, что трогать не хочется — только пылить осторожно.
Андрей чувствовал себя отлично. С первого дня он начал носить дрова, заколачивать скрипящие доски на веранде, ездить на пилораму. Его мать каждый вечер варила суп, громко всхлипывая, как ей тяжело одной, и как она ждала внуков. Лена улыбалась — через силу.
Она устроилась в аптечный пункт в райцентре. Платили скромно, но хватало на дорогу, еду и редкие мелочи вроде шампуня получше. Автобус ходил дважды в день. Утром — в шесть. Вечером — в семь.
Однажды она пришла позже — задержали на работе. Автобуса не было.
— Пешком, — пожал плечами мужчина на остановке, уходя в темноту.
Лена шла пять километров по грязной обочине. Мимо проносились редкие машины. Дождь моросил, сапоги прилипали к глине.
Когда она вошла в дом, Андрей спал. А свекровь вздохнула:
— Сама виновата. Надо было уходить пораньше. Мы тут не в городе живём.
Лена стала исчезать. Сначала из зеркала — потускнели глаза, ушли губы, слились скулы с щеками. Потом — из разговора. Мама звонила всё реже. Подруги не писали. Иной раз хотелось просто крикнуть в лес — чтобы кто-то услышал.
Но лес был нем. Как и муж.
— Ты стала нервной, — говорил он. — Тебе бы отдохнуть. Вот в бане попарься — сразу полегчает.
Лена мыла полы, стирала руками, ходила за дровами. Готовила. Слушала, как свекровь повторяет: "А у меня соседка на пенсии, и внуки уже есть. А вы что тянете?"
Однажды, когда Лена мыла окна в зале, свекровь подошла вплотную и тихо спросила:
— А чего ты не беременеешь? Не можешь?
Лена не ответила. Только сильнее потерла раму.
Андрей уже не спрашивал, как у неё дела. Только сообщал:
— Сегодня задержусь. Нужно дрова отвезти.
Или:
— Мама просила, чтобы ты погладила шторы. А то гости будут.
Иногда Лена ловила себя на мысли: если завтра не проснусь, кто это заметит? Но потом вспоминала: мать. Та всё равно будет ждать звонка.
Однажды, в четверг, Лена пришла домой и застала свекровь в их комнате. Она сидела на кровати, аккуратно складывая бельё в их ящик.
— А чего хлопаешь глазами? Помогаю я! — сказала она, заметив Лену.
Лена ничего не сказала. Просто подошла, взяла свёрток из рук и аккуратно положила его обратно в шкаф.
— Или проверяете? Тут уютно, — прошептала она. — Только не для меня.
Свекровь фыркнула и пошла к двери, не спеша, с каким-то тихим торжеством в спине. Как будто всё шло по плану. Как будто Лена — просто временное недоразумение, нечто, что можно обойти, вытеснить, перекроить под себя.
Дверь за ней закрылась, и в комнате стало тихо. Даже муха, которую Лена с утра гнала со стола, куда-то исчезла. Она села на край кровати и сжала пальцы в кулак. Больно — зато хоть какое-то ощущение контроля.
На следующее утро в кухне её уже ждал Андрей.
— Ты чего опять вся на взводе? — спросил он с набитым ртом. — Мама сказала, ты вчера сцены устраивала.
Лена молча заваривала чай. Взяла чашку, подошла к окну. Снаружи — серо, пусто, неприветливо. Собаки залаяли у соседей, и тут же затихли. Всё как всегда.
— Слушай, — начал Андрей мягче, — давай сделаем вот как. Возьмём отпуск, съездим в санаторий. Ты отдохнёшь, развеешься. А потом... может, пора бы ребеночка. Хватит работать, правда. Всё равно на эти копейки не проживёшь.
Лена обернулась. Она ожидала злости, пренебрежения, раздражения. Но не вот этого — уверенного, снисходительного тона. В нём не было ни уважения, ни заботы. Только холодное: «Ты устала — отойди, не мешай».
— Андрей, я не могу тут жить, — сказала она спокойно.
— Что?
— Я не могу. Мне тут плохо.
— Это ты выдумываешь, — он усмехнулся. — Ты просто не адаптировалась. Тут всем сначала трудно. Вот Ирка, двоюродная, тоже ныть начинала. А потом привыкла. Трое детей, муж тракторист — и ничего, счастливая.
Лена села напротив.
— Я не Ирка. У нас нет ни воды в доме, ни трактора. У нас даже туалет на улице.
— Зато свежий воздух! — вспыхнул он. — И никаких пробок, крикливых соседей и дурацких собраний жильцов!
— Ты не слышишь меня, — устало произнесла Лена. — Мне тут неуютно. И не потому, что печь надо топить или маршрутка раз в день. А потому, что здесь нет меня, я здесь задыхаюсь.
Он шумно отодвинул стул.
— Значит, ты хочешь в город? Опять в эту вашу суету, на съёмную. И платить, платить, платить?
— Нет. Я хочу туда, где я хотя бы чувствую себя собой. А не прислугой, не молчаливой тенью.
Андрей вышел, не хлопнув дверью. Просто ушёл. Через минуту во дворе загрохотал УАЗ.
В аптеке Лена в тот день работала молча. Люди приходили — в основном за валидолом и обезболивающим. Кто-то из привычки жаловался на давление, кто-то просто хотел поговорить.
— А вы новенькая, да? — спросила пожилая женщина с добрыми глазами.
— Да, — кивнула Лена. — Год почти.
— А я всё думала — чего вы такая грустная. У нас тут все, кто по любви переехал, сразу вянут.
Эти слова остались с Леной до вечера. До ужина, который она готовила молча. До того момента, как Андрей вернулся, усталый и хмурый, будто и не было утреннего разговора.
— Ты чего не ешь? — буркнул он.
Лена отставила ложку.
— Я поеду.
— Куда?
— К маме. В город. На время. Мне надо подумать.
Он положил вилку.
— У нас всё нормально. Ты просто драматизируешь. Тут лучше. Тут семья. Тут своё. А там — пустота и суета.
Лена посмотрела на него. Перед ней сидел человек, который больше не слышит. Не хочет слышать.
— Я завтра уеду. Утром.
— Я не брошу мать. А ты перебесишься и смиришься, только город тебя выплюнет.
Он снова взял вилку и принялся есть.
Собирать было почти нечего. Платье, которое больше нигде не надевалось. Куртка. Несколько блузок, аптечные справочники, блокнот, в который Лена когда-то писала мечты. Она тихо закрыла чемодан и подошла к окну. В саду светилась лампа. Свекровь в халате поливала грядки из старого лейки, ворча на ветер.
Лена знала, что это будет неприятно. Что её попытаются остановить, осудить, вколотить чувство вины.
И всё-таки утром она вышла с чемоданом в руках. На крыльце стоял Андрей, в рабочей куртке. Свекровь тоже вышла — с чаем и одеялом.
— Подумай хорошенько, Валентина Петровна мне рассказывала, как её невестка тоже однажды сбежала. Потом вернулась, извинилась. А ты у нас, между прочим, не из королевских кровей, чтобы крутить носом, — с нажимом проговорила она.
— Я и не королева, — тихо ответила Лена. — Я просто человек, которому тесно в вашем "уюте". Детей им подавай, а что им вы готовы дать.
Она повернулась к Андрею.
— Если захочешь поговорить по-настоящему, а не перечеркнуть всё чужое — позвони.
Он не пошевелился.
Маршрутка пришла вовремя. Деревня осталась за спиной — в зеркале, где всё казалось меньше, чем было на самом деле.
Словно дом с покосившейся баней, тень матери у крыльца и молчаливый муж — всё это было каким-то временным сном, кошмаром, в котором Лена забыла, кто она.
В дороге она не плакала. Не хотелось. Внутри уже поселилась странная пустота — не болезненная, не страшная. Просто ровная, как поле под снегом.
Мать встретила её у подъезда. Не с вопросами, не с упрёками. Только разглядела бледное лицо и обняла крепко, не выпуская.
— Пойдём. У нас сегодня котлеты. Твои любимые.
Лена кивнула. И вдруг почувствовала, как глаза предательски щиплет. Как глупо — расплакаться из-за котлет.
Прошло две недели. Андрей не звонил. Ни СМС, ни попытки приехать, ни даже сухого "как ты?". Лена поначалу проверяла телефон каждый час, потом — через день, а потом забыла вовсе. Однажды поймала себя на мысли, что больше ждёт звонка от курьера с маркетплейса, чем от мужа.
Она устроилась в аптеку неподалёку от дома. На первое время — временно, но чувствовала, что снова начинает дышать. В перерывах выходила к маленькому скверу у поликлиники, смотрела, как бабушки кормят голубей, как дети вертят самокаты, как кто-то просто сидит в одиночестве. И в этой жизни было место и для неё.
Через месяц Андрей всё же позвонил.
— Привет, — глухо сказал он.
— Привет.
— Ты… Ты долго ещё там?
Лена молчала. Поворачивала ручку на аптечной двери, ожидая, пока сигнал погаснет.
— Просто… маме тяжело, — продолжил он. — А мне одному тянуть дом и работу… ну, ты понимаешь.
— А мне, Андрей, было легко? — мягко спросила она. — Когда ты не слышал, не видел, не замечал. Я была чужой в вашем доме. И никто не сделал ни шага навстречу.
— Ну… ты же не пыталась…
— Пыталась. До тех пор, пока не осталась сама с собой.
Он снова замолчал. Пауза длилась так долго, что Лена подумала, будто он уже повесил трубку.
— Вернёшься? — спросил он наконец.
— Нет.
— Это из-за мамы?
— Нет, — сказала Лена. — Из-за нас.
Документы на развод Лена подала сама. Всё прошло спокойно. Он не сопротивлялся, не просил передумать. Подписал бумаги и исчез. Как будто их брак был таким же ветром в поле — налетел, покружил и пропал.
Но Лена теперь не жалела. Не злилась. Она просто вернулась к себе. К своей жизни. К маленькой комнате в квартире матери, к новому пледу, который купила сама, к субботним поездкам в центр, к привычке читать перед сном.
Она снова начала писать мечты в блокнот.
Однажды ей приснилось, что она возвращается в тот дом. И свекровь стоит молча, с тазиком в руках. А Андрей всё рубит дрова, даже не оглядываясь. А Лена — стоит с чемоданом грустная. Она проснулась оглядела комнату. Поняла, всё сделала правильно, она теперь на своем месте.
Иногда бабушки на скамейке ей задают вопрос:
— А вы замужем?
Она улыбается и отвечает:
— Была. Но не за тем.
Переезд — не всегда новая жизнь. Но иногда — это шанс вернуться к настоящей. К той, где уют — не в доме, а в сердце.