Начало тут
Решение, как ни крути, далось Зине не просто тяжело, а мучительно, как вырывание зуба без наркоза у деревенского коновала. Она металась по своей маленькой, свежеотремонтированной квартире несколько дней, как загнанный в угол, раненый зверь в тесной клетке. Из угла в угол, от окна к двери, от плиты к дивану. Сон пропал совершенно, аппетит тоже куда-то испарился, оставив после себя только противную тошноту и пустоту в желудке. Она без конца перебирала в голове все возможные варианты, взвешивала на своих воображаемых весах все «за» и «против», хотя, если честно, какие, к черту, могли быть «за» в этой ее патовой ситуации? Разве что это непрекращающееся, нудное давление со стороны всей ее многочисленной и такой «правильной» родни. «Зиночка, ну что ты как маленькая?», «Мужик одумался, надо простить!», «Семья — это святое!». Да еще этот дурацкий, въевшийся в подкорку с самого детства, с молоком матери впитанный стереотип, что «женщина должна быть замужем, а муж, какой ни на есть, хоть пьяница, хоть дебошир, а все-таки опора, защита, глава семьи». Опора… Зина горько усмехнулась про себя. Для нее Виктор был скорее не опорой, а тяжеленным жерновом на шее, который тянул ее на дно, не давая вздохнуть полной грудью. Или чемоданом без ручки — и нести тяжело, и бросить жалко. Вернее, уже не жалко. Уже давно не жалко.
Она плакала. Много. Почти без остановки. В основном по ночам, когда никто не видел и не слышал, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить рвущиеся наружу рыдания. Подушка, еще недавно пахнувшая свежестью и новой жизнью, теперь была мокрой от слез и впитала в себя отчаяние. Плакала от острой, почти физической жалости к себе, к своей так бездарно, так глупо и так и не сложившейся толком жизни. Плакала от жгучей, незатихающей обиды на бывшего мужа, на этого Виктора, который так легко, так бездумно, так цинично растоптал все то немногое хорошее, что еще оставалось между ними после почти тридцати лет совместной жизни. Плакала от липкого, парализующего страха перед будущим, которое снова, как и много раз до этого, казалось ей совершенно туманным, беспросветным и безрадостным. Что ее ждет там, за поворотом? Опять одиночество? Опять слезы? Опять это чувство собственной никчемности и ненужности?
Она почти не спала, ворочаясь с боку на бок на своем новом, еще не обжитом диване, купленном на сэкономленные с таким трудом деньги. Вскакивала среди ночи от каждого шороха, от каждого скрипа. Ей казалось, что она сходит с ума. Она перебирала в памяти все свои разговоры с Павлом, его слова, его советы. Он ведь говорил ей, что она сильная, что она справится, что она заслуживает счастья. Но где оно, это счастье? И как его найти, когда ты стоишь на распутье, и все дороги кажутся одинаково безрадостными?
И все-таки, после нескольких дней и бессонных ночей, наполненных этими мучительными колебаниями, сомнениями и слезами, она сделала свой выбор. Выбор, который, как ей тогда, в том ее подавленном и растерянном состоянии, казался единственно правильным, единственно возможным, единственно приемлемым в ее положении. Выбор, продиктованный не разумом, не сердцем, а скорее, усталостью, страхом перед неизвестностью и этим вечным, бабьим «авось». Авось стерпится-слюбится. Авось он изменился. Авось все наладится. Выбор в пользу прошлого. В пользу привычного. Она решила вернуться к Виктору. Потому что так было… проще? Понятнее? Безопаснее? А может просто из жалости? Она сама не знала ответа на этот вопрос. Просто в какой-то момент она почувствовала, что у нее больше нет сил бороться. Ни с обстоятельствами, ни с родней, ни, самое главное, с самой собой.
Разговор с Павлом был тяжелым. Она пришла к нему в кабинет, бледная, с красными от слез глазами, и, не глядя ему в лицо, сбивчиво, путаясь в словах, выпалила, что решила вернуться к мужу.
— Понимаете, Павел Сергеевич, — голос ее дрожал, — столько лет ведь вместе прожили… Почти тридцать. Это же не просто так, не выкинешь из жизни, как старую перчатку. Он сейчас больной, беспомощный… Кто, если не я? Родня вся на меня наседает, соседи косо смотрят… Да и… жалко его, дурака. Прощения ведь просит, говорит, что все осознал, что больше никогда…
Павел слушал ее молча, не перебивая. Лицо его было непроницаемым, как у профессионального игрока в покер. Только в глубине его умных, внимательных глаз мелькнула какая-то тень — то ли разочарования, то ли боли. Когда она закончила свою сбивчивую исповедь, он некоторое время молчал, постукивая пальцами по столу.
— Зинаида Петровна, — наконец произнес он тихо, но твердо, — это ваша жизнь, и только вам решать, как ею распорядиться. Если вы считаете, что так будет правильно, если вы готовы дать ему еще один шанс… что ж, это ваш выбор. Я не имею права его осуждать или оспаривать.
Зина подняла на него глаза, полные слез. Ей так хотелось, чтобы он ее отговорил, чтобы сказал, что она совершает ошибку, чтобы нашел какие-то веские аргументы против этого ее решения. Но он молчал. И в этом его молчании было больше понимания и уважения к ее выбору, чем во всех сочувственных причитаниях ее родни.
— Только… — он запнулся на мгновение, и в голосе его прозвучали какие-то новые, незнакомые ей нотки, — только знайте, Зинаида Петровна, что вы… вы — замечательная женщина. И заслуживаете настоящего счастья. Не суррогата, не подачки, а настоящего, большого, человеческого счастья. И если вдруг… если вдруг что-то пойдет не так, если вам снова понадобится моя помощь или просто дружеский совет… вы знаете, где меня найти. Мои двери для вас всегда открыты.
Он говорил это так искренне, так тепло, что у Зины снова навернулись слезы. Она не знала тогда, что в тот самый момент, когда она произносила эти слова о возвращении к мужу, Павел с трудом сдерживал себя, чтобы не сказать ей совсем другое. Что он уже давно, с самой их первой встречи, видел в ней не просто пациентку, а удивительную, тонкую, ранимую женщину, которую ему отчаянно хотелось защитить от всех бед и невзгод. Что он уже собирался, вот буквально на днях, признаться ей в своих чувствах, которые оказались для него самого полной неожиданностью. Что ему было абсолютно все равно, что она старше его чуть ли не на пятнадцать лет, что у нее за плечами тяжелый развод и куча проблем. Он был готов принять ее такой, какая она есть, со всем ее прошлым, со всеми ее страхами и сомнениями. Но… он опоздал. Или она сама сделала свой выбор, не оставив ему ни единого шанса.
И вот Зина снова оказалась в той самой квартире, из которой еще совсем недавно с таким трудом выбиралась. Снова рядом с тем самым мужчиной, который еще совсем недавно казался ей не просто чужим, а абсолютно ненавистным, вызывающим дрожь отвращения и праведного гнева. Виктора, ее бывшего, а теперь, по иронии судьбы, снова нынешнего, встретила она на пороге, где он стоял с какой-то странной, трудноописуемой смесью виноватой, почти щенячьей радости и плохо скрываемого, почти неприличного торжества победителя. Мол, вот видишь, я же говорил, никуда ты от меня не денешься, приползешь обратно, как миленькая.
Он действительно был плох, этого у него не отнять. Бледный, как поганка, исхудавший до такой степени, что его некогда солидный пивной живот почти исчез, а одежда висела на нем, как на огородном пугале. Нога в громоздком, грязноватом гипсе, отчего он передвигался по квартире с помощью старых, скрипучих костылей, издавая при этом жалобные стоны и оханья. Вид у него был жалкий, почти вызывающий сочувствие, если бы Зина не знала его так хорошо.
Первое время, может быть, неделю или две, он был на удивление, почти подозрительно, тихим и покладистым. Таким она его не видела, наверное, с первых лет их совместной жизни, когда он еще пытался казаться «хорошим мальчиком». Он почти не ворчал, не командовал, не отпускал своих обычных едких замечаний. Благодарил ее тихим, смиренным голосом за каждый стакан воды, который она ему подавала, за каждую тарелку жидкого, диетического супа, который она ему варила. Смотрел на нее преданными, почти собачьими глазами, в которых, как ей казалось, плескались раскаяние и благодарность.
Иногда, когда она меняла ему повязку на ноге или помогала доковылять до туалета, он даже пытался неуклюже ухаживать – то попросит соседку тетю Машу купить ей букетик каких-нибудь простеньких полевых цветов, ромашек или васильков, то скажет какой-нибудь неуклюжий, затасканный комплимент из арсенала провинциального ловеласа: «Зин, а ты сегодня прямо как майская роза, посвежела, похорошела». От этих его запоздалых «знаков внимания» у Зины сводило скулы от какой-то внутренней неловкости и плохо скрываемой фальши. Она видела, что все это – игра, спектакль одного актера, рассчитанный на ее женскую доверчивость и жалость. Но она молчала. Она просто делала то, что должна была делать, как ей казалось. Ухаживала за больным человеком. За своим мужем. Пусть и бывшим-нынешним. Таков был ее крест. И она его несла, стиснув зубы и засунув свои собственные чувства и желания куда-подальше. В самый дальний, пыльный угол своей многострадальной души.
Родня была в восторге. «Вот видишь, Зиночка, мы же говорили! — кудахтала тетка, — сердцу не прикажешь! А мужик твой, гляди-ка, одумался, настрадался, теперь тебя на руках носить будет!»
Зина молча сносила все это. Ухаживала за Виктором, как за малым ребенком. Стирала, готовила, убирала. Терпела его капризы, его стоны, его жалобы на жизнь. А по ночам плакала в подушку, вспоминая свои уроки танцев, свои походы с Павлом, свою короткую, но такую яркую новую жизнь, которую она сама, своими руками, променяла на это унылое, беспросветное существование.
Но как только Виктор немного поправился, как только смог самостоятельно передвигаться по квартире, хотя бы и с палочкой, вся его напускная кротость и благодарность испарились, как утренний туман. Он снова стал тем самым Виктором, которого она знала все эти годы — эгоистичным, самовлюбленным, вечно недовольным тираном.
Он снова начал ее унижать. Сначала по мелочам, исподтишка. То еда ему не такая, то рубашка плохо выглажена, то в квартире не так убрано. Потом все чаще и злее. Он снова начал повышать на нее голос, отпускать едкие, унизительные замечания по поводу ее внешности, ее возраста, ее ума.
Особенно его почему-то раздражало ее новое увлечение — маникюр.
— Что, Зинка, все ноготочки пилишь? — язвил он, когда она вечерами, после всех домашних дел, садилась за свой маленький столик с инструментами и лаками, пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей, — совсем с ума сошла на старости лет? Лучше бы борщ научилась варить по-человечески, а не этой ерундой заниматься. Кому нужны твои крашеные когти? Только деньги на ветер выбрасываешь.
Он критиковал все, что она делала. Ее новую прическу («Как пугало огородное, честное слово! Раньше хоть на человека похожа была, а теперь — чучело-мяучело!»), ее попытки как-то обновить интерьер в квартире, внести в нее хоть немного света и уюта («Безвкусица полная! Поразвесила тут свои дурацкие картинки, как в сельском клубе! И обои эти твои новые — глаза режут, спать невозможно!»), ее редкое общение с подругами по курсам маникюра или с бывшими коллегами по фабрике («Опять со своими кумушками трепалась? Кости мне перемывали, небось? Лучше бы делом занялась, сплетница старая!»).
Зина снова терпела. Стискивала зубы и терпела. А что ей еще оставалось делать? Сама ведь вернулась. Сама наступила на те же грабли. Кого теперь винить? Она пыталась оправдать его поведение. Ну, болеет человек, нервы расшатаны, вот и срывается. Надо быть снисходительнее, мудрее. Она же женщина, хранительница очага. Она должна… должна… А что, собственно, она должна? Быть вечной терпилой? Мальчиком для битья? Удобной, безотказной прислугой?
Иногда, в редкие минуты затишья, когда Виктор, насытившись ее унижениями, засыпал перед телевизором, она сидела на кухне, пила остывший чай и думала. Думала о том, как же так получилось, что она, взрослая, вроде бы неглупая женщина, снова оказалась в этой ловушке? И с этим человеком она собиралась прожить всю свою оставшуюся жизнь? С этим вечно недовольным, брюзжащим, унижающим ее существом? Неужели это и есть тот самый «женский удел», о котором так любят говорить ее сердобольные родственницы? Неужели она не заслуживает ничего лучшего?
Вопросы эти оставались без ответа. А жизнь катилась по привычной, унылой колее. Дни были похожи один на другой, как серые, безликие бусины, нанизанные на нитку безысходности. Утром — приготовить завтрак, собрать Виктору обед на работу (да, он, как ни странно, довольно быстро нашел себе новую, правда, менее оплачиваемую и престижную, работенку — сторожем на какой-то автостоянке), убрать в квартире, сходить в магазин. Вечером — снова готовка, стирка, глажка, выслушивание его очередных претензий и упреков. И так без конца. Танцы были заброшены — «некогда, да и муж против». Красная помада пылилась в косметичке — «куда в ней ходить, только людей смешить». Новые обои потускнели, а яркие подушки как-то сами собой забились в дальний угол дивана. Жизнь снова стала серой, пресной, безвкусной. Как больничная каша.
Павлу она больше не звонила. Было стыдно. Стыдно признаться ему, что она оказалась такой слабой, такой безвольной. Что все его усилия, все его слова пропали даром. Что она снова вернулась в то болото, из которого он ее с таким трудом вытаскивал.
А однажды… Однажды случилось то, что должно было случиться. То, что стало последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. Она вернулась с рынка немного раньше обычного. Дверь в квартиру была не заперта, и она, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Виктора, который, как она думала, еще спал, прошла на кухню. И услышала его голос. Он с кем-то оживленно разговаривал по телефону. Судя по обрывкам фраз, с каким-то своим старым дружком.
— …Да нормально все, Колян, не парься! Зинка моя на месте. Да, приняла с распростертыми объятиями, куда ж она денется? Помыкалась-помыкалась, да и приползла обратно, как миленькая. Теперь снова у меня под боком, хозяйство ведет, обстирывает, обглаживает. Удобно, что и говорить! Кормит, поит, ухаживает. А что еще мужику надо на старости лет? — Виктор довольно хмыкнул, — а насчет баб… Да не переживай ты так за меня! Я ж теперь умнее буду. Опыт, брат, великое дело! Зачем мне эти студентки сопливые, с их запросами и претензиями? Головная боль одна, да и расходы сплошные. Я теперь по-другому действовать буду. Снимать буду девок по вызову, ну, ты понимаешь, этих… как их… жриц любви. Разок-другой развлекся, заплатил — и никаких обязательств, никаких проблем. И Зинка ничего не узнает, я ж не дурак. Так что, не пропаду, не переживай. Еще погуляю, еще ого-го как погуляю! А Зинка… а что Зинка? Она у меня баба смирная, терпеливая. Будет меня обслуживать до конца моих дней, никуда не денется. Привыкла. Да и кому она нужна, кроме меня? Сама уже одной ногой в кошелках старых?
Зина стояла за дверью, и у нее темнело в глазах. Кровь стучала в висках так, что, казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки. Каждое его слово, каждое это циничное, самодовольное хмыканье отзывалось в ее душе острой, невыносимой болью. Удобная. Обслуживать. Старая кошелка. Никому не нужная. Вот значит как? Вот значит, чего она стоила в его глазах? Все эти годы ее любви, ее заботы, ее самопожертвования — все это было просто «удобно»?
Ярость, слепая, всепоглощающая, какой она никогда раньше в себе не знала, захлестнула ее с головой. Она забыла про свою слабость, про свои страхи, про свою интеллигентность. Она распахнула дверь на кухню так, что та ударилась о стену. Виктор, не ожидавший ее появления, от неожиданности выронил телефон и поперхнулся. Лицо его вытянулось, а в глазах мелькнул испуг.
— Что, погулять решил, кобелина старый? — голос Зины был низким и хриплым, незнакомым ей самой, — обслуживать тебя до конца дней твоих? Удобно тебе, да? А вот хрен тебе, а не удобство! Собирай свои манатки, и чтобы через час духу твоего здесь не было! Вон отсюда!
Виктор сначала опешил от такой неожиданной атаки, а потом попытался принять привычную для него позу оскорбленной невинности:
— Зин, ты чего? Ты что такое говоришь? Ты что, подслушивала? Это нехорошо, знаешь ли… Да я просто пошутил, с Коляном мы так всегда…
— Заткнись! — перебила его Зина, и в голосе ее прозвучал такой металл, что Виктор невольно съежился, — я все слышала! Каждое твое поганое слово! Так вот, слушай сюда, «благодетель» мой! Твое время здесь закончилось! Проваливай! К своим девкам по вызову, к своим дружкам-собутыльникам, к черту на кулички — куда хочешь! Но чтобы в моем доме тебя больше не было!
— В твоем доме? — Виктор попытался возмутиться, — а ты не забыла, Зинаида, что эта квартира и моя тоже? Ты ее от матери уже после свадьбы нашей получила!
— А ты не забыл, милок, что у тебя еще есть доля в комнате в коммуналке, которая от твоих покойных родителей осталась? — парировала Зина, чувствуя, как в ней просыпается какая-то неведомая ей раньше юридическая подкованность, — та самая комната, которую ты все эти годы сдавал каким-то гастарбайтерам, а денежки себе в карман клал, мне ни копейки не давая? Вот туда и отправляйся! Или к своей дальней родне, которая так за тебя переживала! Пусть они тебя теперь обслуживают! А я — все! Наелась! Хватит!
Она швырнула на пол его сумку и начала вытаскивать из шкафа его немногочисленные вещи, бросая их на пол. Виктор сначала пытался что-то говорить, оправдываться, угрожать, но, видя ее горящие яростью глаза и решимость, с которой она вышвыривала его барахло, понял, что на этот раз дело серьезное. Это был не просто очередной бабий скандал. Это был бунт. Настоящий, беспощадный русский бунт.
Он поспешно собрал свои вещи в сумку, бормоча что-то про «неблагодарную», «стерву» и «дуру, которая сама не знает, чего хочет». Хлопнул дверью так, что зазвенели стекла в серванте. И ушел. На этот раз, Зина знала это точно, — навсегда.
А она осталась одна. В своей пустой, но теперь уже только ее квартире. И впервые за долгие месяцы она не плакала. Она чувствовала странное, опустошающее, но в то же время — освобождающее спокойствие. Как будто с души свалился огромный, тяжелый камень. Мосты были сожжены. Окончательно и бесповоротно.
Ещё больше историй здесь
Как подключить Премиум
Интересно Ваше мнение, делитесь своими историями, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка канала. А чтобы не пропустить новые публикации, просто включите уведомления ;)
(Все слова синим цветом кликабельны)