Начало тут
Когда новость о том, что Зинаида Петровна, эта тихая, забитая, вечно со всем соглашающаяся и, как всем окружающим казалось, совершенно безвольная женщина, не просто выставила своего «заблудшего, но ведь глубоко и искренне раскаявшегося» (как настойчиво, почти хором, твердила вся ее многочисленная и такая «правильная» родня) мужа за дверь, а сделала это с такой неожиданной, почти пугающей решимостью, с таким праведным гневом в обычно кротких глазах, и даже, по непроверенным, но очень настойчивым слухам, дошедшим по сарафанному радио от соседки тети Маши, с применением крепкой, отборной, совершенно не свойственной ей ненормативной лексики, — так вот, когда эта новость, подобно разорвавшейся бомбе, дошла до ее многочисленной и весьма консервативно настроенной родни, поднялся такой гвалт, такой переполох, такой вселенский шум и гам, что, казалось, его было слышно не только в соседних подъездах, но и в соседних галактиках.
Телефон в маленькой, еще пахнущей свежей краской квартире Зины разрывался от звонков, как будто там объявили бесплатную раздачу дефицитных товаров. Звонили все: тетки, дядьки, двоюродные и троюродные сестры, племянницы, свояченицы, кумовья и просто дальние знакомые, считавшие своим святым долгом высказать свое «фи» и дать пару-тройку «ценных» советов. Родня дружно, как по команде, выстроенной на невидимом плацу невидимым генералом общественного мнения и семейных традиций, осудила ее «бездушный», «эгоистичный», «непростительный» и, что самое страшное в их системе координат, «совершенно неженский» поступок. «Как она могла?», «Да что она о себе возомнила?», «Совсем баба с ума сошла на старости лет!» — неслось из телефонных трубок, из открытых форточек, из кухонных разговоров.
Даже тот неоспоримый, казалось бы, факт, что причиной такого решительного и, по их мнению, совершенно неадекватного и даже истеричного шага стали весьма нелицеприятные, циничные и откровенно хамские откровения самого Виктора, случайно подслушанные Зиной во время его телефонного разговора с дружком-собутыльником, — даже этот факт никого особо не впечатлил и не убедил в ее правоте. Ну подумаешь, сболтнул мужик лишнего, с кем не бывает? Мужчины, они ведь как дети, что на уме, то и на языке, особенно когда немного выпьют. А ты, женщина, должна быть мудрее, терпеливее, всепрощающей. Должна уметь сглаживать острые углы, не замечать мелких (а иногда и не очень мелких) прегрешений своего благоверного.
Мужская измена, или даже просто намерение изменить, или даже просто разговоры об измене — это ведь, по их глубокому, веками устоявшемуся убеждению, дело житейское, почти нормальное, ну, может быть, не очень приятное, но вполне терпимое. «Все мужики кобели, такова их природа, ничего тут не попишешь», — авторитетно заявляли опытные, много раз битые жизнью тетки. «Главное, чтобы домой возвращался и зарплату приносил, а остальное — мелочи, не стоит на них внимания обращать». А вот женский бунт, женское неповиновение, женское стремление к какой-то там мифической «свободе» и «самоуважению» — это уже ни в какие ворота не лезло. Это было нарушение всех мыслимых и немыслимых устоев, подрыв основ, почти революция в отдельно взятой семье. И это, конечно же, требовало немедленного и самого сурового осуждения. Ведь если каждая баба начнет вот так вот права качать да мужей из дома выгонять, то что же тогда с миром-то станется? Полный хаос и анархия!
— Ну подумаешь, сболтнул мужик лишнего по пьяной лавочке со своим дружком-алкашом! — авторитетно, не терпящим возражений тоном заявила тетка из Саратова, позвонив Зине с очередным «разбором полетов» и сеансом принудительного вправления мозгов. — С кем не бывает в этой жизни? Все мы не без греха. Ты же женщина, Зиночка, ты должна быть мудрее, хитрее, снисходительнее! Надо было его потихоньку, полегоньку перевоспитывать, лаской там, заботой, борщом горячим. А ты сразу — шашкой наголо, как Чапаев на белом коне! Эх, Зинка, Зинка, всю жизнь ты у нас какая-то… неправильная, не от мира сего. Совсем не умеешь ты это самое, женское, семейное счастье строить и беречь! Вот и кукуешь одна, как сыч на болоте.
Двоюродная сестра из Рязани, та самая, что сама уже дважды побывала замужем, оба раза неудачно, и считала себя непререкаемым экспертом по мужской психологии и семейным отношениям, тоже не осталась в стороне от этого всеобщего осуждения:
— Зин, ну ты даешь, конечно, стране угля! Ну да, накосячил твой Виктор по полной программе, кто ж спорит. Свинья он неблагодарная, это факт. Но ведь мужики, они ж по своей природе как дети малые, неразумные, их направлять надо, воспитывать, как щенков безродных. А ты его — сразу за порог, без суда и следствия! А если бы он там, с горя да с отчаяния, руки на себя наложил, а? Ты бы потом всю оставшуюся жизнь мучилась угрызениями совести, на таблетках бы сидела! Надо было проявить женскую мудрость, всепрощение, милосердие… простить, понять, приласкать… глядишь, и наладилось бы у вас все со временем. А теперь что? Опять одна куковать будешь до скончания века? Кому ты нужна теперь, старая, разведенная, бездетная?
Зина слушала все эти «мудрые» и «жизненные» советы с какой-то отстраненной, почти блаженной усмешкой, которая еще больше выводила из себя ее сердобольных и праведных родственников. Перевоспитывать? Взрослого, сформировавшегося мужика, которому уже за пятьдесят перевалило? Это все равно, что пытаться научить старую, облезлую собаку новым, сложным трюкам из цирковой программы. Бесполезно, смешно и, в конечном счете, унизительно для обеих сторон. Она уже пыталась. Почти тридцать лет своей жизни она потратила на эти тщетные попытки. Хватит. Баста. Финита ля комедия.
Единственным человеком, с которым ей действительно хотелось поделиться своими мыслями, своими чувствами, своей неожиданной, почти пугающей свободой, был Павел. Ее психолог, ее спаситель, ее… кто? Она сама еще не до конца понимала, кем он стал для нее за эти несколько месяцев. Она позвонила ему сама, набрав знакомый до боли номер дрожащими, непослушными пальцами. Он ответил почти сразу, как будто сидел у телефона и ждал именно ее звонка. Голос его был спокойным, ровным, но в нем слышались какие-то теплые, дружеские нотки.
Они встретились в том же небольшом, уютном кафе на углу, где когда-то, казалось, целую вечность назад, состоялся их первый, такой случайный и такой, как выяснилось, судьбоносный разговор. Зина, немного волнуясь и теребя в руках салфетку, рассказала ему все, что произошло за последние недели. Про свое глупое, малодушное возвращение к мужу, про его очередное, такое предсказуемое предательство, про тот подслушанный телефонный разговор, который стал последней, переполнившей чашу ее безграничного терпения, каплей. Рассказала, как выгнала его, как вышвырнула его вещи, как сожгла все мосты, не оставив ни малейшей лазейки для отступления.
Павел слушал ее очень внимательно, не перебивая, только глаза его, обычно такие спокойные и немного насмешливые, теплели с каждой минутой, с каждым ее словом. Когда она закончила свой сбивчивый и эмоциональный рассказ, он на несколько мгновений задумался, а потом осторожно взял ее руку в свою. Его ладонь была теплой и сильной.
— Зинаида Петровна, — сказал он мягко, но очень серьезно, и от этого его тона у Зины почему-то защемило сердце, — вы поступили абсолютно правильно. И единственно верно в вашей ситуации. Вы большая молодец. Вы наконец-то, после стольких лет, выбрали себя, свое достоинство, свое будущее. И я… я очень, очень рад за вас. И, честно говоря, очень вами горжусь. Вы научились самому главному — любить и ценить себя, а это та самая наука, которую мы с вами так долго и, как видите, не безрезультатно, осваивали.
Зина смущенно, почти по-детски, улыбнулась. От его слов, от его прикосновения, от его теплого взгляда ей стало так хорошо, так спокойно на душе, как не было уже очень-очень давно.
— Спасибо вам, Павел Сергеевич, — прошептала она. — Если бы не вы, если бы не ваши слова, ваша поддержка, я бы, наверное, так никогда и не решилась на этот шаг. Вы мне очень помогли. Вы мне, можно сказать, глаза открыли на многие вещи. И на себя саму в первую очередь.
— Ну что вы, Зинаида Петровна, не стоит благодарности, — он сжал ее руку чуть крепче, и по ее телу пробежала легкая, приятная дрожь. — Я ведь, по большому счету, только немного подтолкнул вас в нужном направлении. Всю основную, самую трудную работу вы проделали сами. А теперь… — он вдруг замолчал на полуслове, и в глазах его появилось такое выражение, от которого у Зины замерло сердце и перехватило дыхание. — А теперь, Зинаида Петровна… Зина… когда вы наконец-то свободны, когда вы готовы начать новую, совершенно другую жизнь… выходи за меня замуж.
Зина так и застыла с чашкой недопитого кофе в руке, не веря своим ушам. Она не ослышалась? Павел? Делает ей, Зинаиде Петровне, предложение руки и сердца? Ей, женщине, которая на целых пятнадцать лет его старше, с кучей нерешенных проблем за плечами, с разбитым вдребезги сердцем и потухшим, как ей казалось, взглядом (хотя взгляд, надо честно признать, в последнее время заметно ожил и даже заблестел)? Это какая-то нелепая шутка? Розыгрыш? Или она просто ослышалась от волнения?
— Павел Сергеевич… вы… вы это серьезно сейчас говорите? — только и смогла вымолвить она, чувствуя, как предательская краска заливает ее щеки, шею, уши. Она, наверное, выглядела сейчас как перезрелый помидор.
— Абсолютно серьезно, Зина, как никогда в жизни, — он смотрел на нее так пристально, так нежно, так проникновенно, что у нее перехватило дыхание и закружилась голова, посильнее, чем тогда, под колесами его машины. — Я люблю тебя. Да, да, именно так. Люблю. Уже давно. С самой нашей первой, такой нелепой встречи. И мне совершенно, абсолютно все равно, сколько тебе лет по паспорту, и что там у тебя было в прошлом, какие скелеты в шкафу. Я хочу быть с тобой. Всегда. Хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему, без дураков, счастлива. Так, как ты этого заслуживаешь. Поверь мне, пожалуйста. Поверь в нас. Дай нам этот шанс. Ну что, рискнешь?
И Зина, к своему собственному удивлению, почти не раздумывая, рискнула. Потому что очень, отчаянно хотела поверить. Потому что в его честных, открытых глазах она видела не жалость, не мимолетное увлечение, не снисхождение к «несчастной, брошенной женщине», а настоящую, глубокую, искреннюю любовь. Ту самую, о которой она уже и мечтать давно забыла, считая ее уделом героинь мыльных опер.
С бывшим мужем, Виктором, все пути-дорожки были окончательно и бесповоротно разорваны. Он еще несколько раз пытался как-то напомнить о своем существовании — звонил по ночам, когда был пьян, жаловался на свою неудавшуюся жизнь, на больную ногу, на одиночество, просил денег «в долг, до получки», но Зина была тверда и непреклонна, как скала. Раздел имущества, которого она так боялась, прошел на удивление быстро и почти безболезненно — делить, по большому счету, было особенно нечего, а на долю в ее кооперативной квартире он, после некоторых раздумий и, видимо, консультаций с каким-то ушлым юристом, претендовать не стал, понимая бесперспективность этой затеи. Комната в старой, запущенной коммуналке на окраине города, доставшаяся ему в наследство от покойных родителей, стала его новым, и, судя по всему, последним пристанищем. Говорят, он там сильно пил, опустился, перестал следить за собой и целыми днями жаловался на свою горькую судьбу всем, кто готов был его слушать за стакан дешевой водки. Но это была уже совсем другая, чужая и совершенно неинтересная для Зины история.
А через полгода, ранней, солнечной весной, когда в городе уже вовсю пахло молодой листвой и надеждами, Зинаида Петровна Воронова (да, она взяла фамилию мужа, и ей это чертовски нравилось!) вышла замуж за Павла Сергеевича Воронова. Свадьба была скромной, почти домашней, без пышных застолий, дурацких конкурсов и пьяных криков «Горько!». Только самые близкие друзья, те, кто искренне радовался их счастью. Родня, разумеется, на это «неприличное сборище» приглашена не была, да и сама бы не пришла, пребывая в состоянии глубочайшего шока и тихого, почти священного ужаса. «Совсем баба с ума сошла на старости лет! — авторитетно шептались за ее спиной тетки и сестры. — Выскочила замуж за мальчишку, который ей в сыновья годится! Ей почти полтинник стукнуло, а ему и сорока еще нет! Да он же ее бросит через год, максимум через два, как только найдет себе кого-нибудь помоложе, посимпатичнее да побогаче! Помяните мое слово, так и будет!»
Но Зина не слушала никого. Ей было абсолютно все равно, что там говорят и думают за ее спиной. Она была счастлива. Впервые за многие-многие годы по-настоящему, безоглядно, до головокружения счастлива. Павел оказался именно тем мужчиной, о котором она втайне, даже от самой себя, мечтала всю свою жизнь — умным, добрым, невероятно заботливым, с прекрасным, тонким чувством юмора и, что самое главное, беззаветно любящим ее такой, какая она есть, со всеми ее морщинками, комплексами и тараканами в голове. С ним было легко, спокойно, надежно. С ним хотелось жить, творить, смеяться, радоваться каждому новому дню, каждому солнечному лучу, каждой выпитой вместе чашке утреннего кофе.
Вопреки всем злобным пророчествам и скептическим ухмылкам окружающих, их брак оказался на удивление крепким, гармоничным и счастливым. Они понимали друг друга с полуслова, а иногда и вовсе без слов, просто по взгляду, по улыбке. Поддерживали друг друга во всех начинаниях, радовались успехам и вместе переживали редкие неудачи. Зина, с легкой руки и деятельной помощью Павла, наконец-то осуществила свою давнюю, почти забытую мечту — открыла маленькую, но очень уютную и стильную студию маникюра на первом этаже их дома. Назвала ее просто, без всяких затей — «У Зины». И к ней, к ее удивлению, потянулись клиентки — сначала соседки и знакомые, потом их подруги, а потом и подруги подруг. «Сарафанное радио» в их районе работало безотказно. У Зины оказались действительно «легкие руки» и врожденный, тонкий вкус, а еще она, как выяснилось, умела не только красиво красить ногти, но и слушать, сопереживать, давать ненавязчивые, но очень дельные советы, и многие женщины приходили к ней не только за безупречным маникюром, но и просто поговорить по душам, выплеснуть накопившиеся проблемы, получить порцию позитива и уверенности в себе.
А еще через пару лет, когда их семейная жизнь окончательно вошла в спокойное, размеренное русло, в их семье случилось еще одно, совершенно неожиданное, но такое желанное чудо. Они с Павлом, после долгих и непростых раздумий, многочисленных медицинских обследований и утомительных хождений по различным инстанциям, усыновили ребенка из детского дома. Маленького, трехлетнего мальчика с огромными, как у олененка, грустными глазами и смешным вихорком на макушке, которого звали Егоркой. Родня, конечно, и тут не осталась в стороне, поахала-поохала, покрутила пальцем у виска: «Ну совсем старики рехнулись! В их-то преклонные годы! Да еще и чужого ребенка, с неизвестной наследственностью! Своих, значит, бог не дал, так теперь на старости лет с приемышем возиться будут, ночи не спать, памперсы менять! Ума нет — считай, калека!»
Но Зине и Павлу было глубоко наплевать на все эти пересуды. Они были безмерно, до слез, счастливы. Их дом, еще недавно такой тихий и немного пустой, наполнился звонким детским смехом, разбросанными по всем углам игрушками, новыми, приятными заботами и совершенно новыми, ни с чем не сравнимыми радостями. Егорка оказался на удивление смышленым, подвижным и очень ласковым мальчиком. Он быстро привык к своим новым родителям, почти сразу начал называть Зину «мамой», а Павла — «папой», и в его огромных, еще недавно таких печальных глазах наконец-то зажегся тот самый, неповторимый огонек беззаботного детского счастья.
Иногда, по вечерам, когда маленький Егорка, набегавшись за день, сладко засыпал в своей кроватке, а Павел, обняв ее за плечи, читал ей вслух какую-нибудь интересную книгу, Зина смотрела на них, на своих самых любимых и дорогих мужчин, и думала о том, какой же все-таки непредсказуемой, удивительной и, в конечном счете, справедливой штукой бывает жизнь. Еще несколько лет назад она была на самом дне, раздавленная, униженная, никому не нужная, готовая поставить на себе жирный крест. А теперь… теперь у нее было все, о чем только может мечтать любая женщина. Любящий и любимый муж, обожаемый сын, интересное, приносящее радость и доход дело. И ощущение такого полного, такого всеобъемлющего, почти физически ощутимого счастья, что иногда хотелось плакать от переполнявшей ее благодарности к судьбе, к Павлу, к этому маленькому человечку, который так неожиданно ворвался в их жизнь и сделал ее по-настоящему осмысленной.
Да, осень — это не только время унылых дождей, падающих яблок и всеобщего увядания. Это еще и время сбора урожая. И ее урожай, такой поздний, такой выстраданный, такой неожиданный, оказался на удивление богатым, щедрым и невероятно сладким. Главное, как она теперь точно знала, — никогда не отчаиваться, не опускать руки и не бояться протянуть свою собственную руку навстречу судьбе, чтобы сорвать свое, предназначенное только тебе, наливное яблоко. Даже если оно висит очень высоко, и кажется, что до него невозможно дотянуться. И даже если все вокруг в один голос твердят, что оно тебе не по зубам, и что ты вообще недостойна никаких яблок, кроме гнилых падалиц.
Ещё больше историй здесь
Как подключить Премиум
Интересно Ваше мнение, делитесь своими историями, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка канала. А чтобы не пропустить новые публикации, просто включите уведомления ;)
(Все слова синим цветом кликабельны)