Начало тут
Перемены в Зинаиде Петровне были настолько разительны, что даже самые непробиваемые и консервативно настроенные представители ее обширной родни не могли их не заметить. Это была уже не та забитая, вечно заплаканная и потухшая женщина, какой они привыкли ее видеть (и, чего уж греха таить, втайне немного презирать за эту ее «мягкотелость»). Нет, из зеркала на нее теперь смотрела — да и на окружающих тоже — совсем другая Зина. Похудевшая, да, но не от горя, а от танцев и долгих прогулок. Помолодевшая, с блеском в глазах, который не могли потушить ни ехидные замечания, ни непрошеные советы. И с какой-то новой, невесть откуда взявшейся уверенностью в себе, которая сквозила в каждом ее жесте, в каждом слове.
Тетка из Саратова, та самая, что считала себя главной хранительницей семейных устоев и морали, приехавшая в очередной раз «навестить бедную, несчастную, брошенную Зиночку» и, разумеется, дать ей пару-тройку ценных указаний, как дальше жить, застала племянницу в самый разгар творческого процесса. Зина, в стареньком, забрызганном краской халате, с платком, лихо повязанным на голове а-ля «Родина-мать зовет!», энергично отмывала окна, при этом она умудрялась еще и подпевать какой-то зажигательной латиноамериканской мелодии, доносившейся из старенького, но еще вполне бодрого радиоприемника, и даже пританцовывать, размахивая тряпкой. А на губах у нее, о ужас, алела яркая, вызывающе-красная помада!
— Зинка, ты ли это, мать честная? — только и смогла выдохнуть тетка, остолбенев на пороге и оглядывая племянницу с ног до головы так, словно та только что сбежала из бродячего цирка, забыв переодеться после выступления на арене, — что с тобой такое приключилось? Похудела, посвежела… Уж не втюрилась ли часом, старая ты калоша, в какого-нибудь альфонса заезжего? Признавайся!
Зина, ничуть не смутившись, только громко рассмеялась в ответ, и смех этот был таким заразительным, таким искренним, что тетка даже немного растерялась. Влюбилась? Может быть. В жизнь. В себя новую, незнакомую. А это, знаете ли, чувство посильнее и понадежнее любого, самого распрекрасного, мужика будет. И уж точно не предаст и не сбежит к молоденькой.
Более того, Зина, к полному, неописуемому и почти апоплексическому шоку всей своей многочисленной и крайне консервативной родни, вдруг объявила, что решила пойти учиться. Нет, не куда-нибудь там на курсы повышения квалификации для домохозяек, типа кройки и шитья или выпечки пирогов, что было бы еще хоть как-то простительно и понятно для женщины ее возраста и социального положения. А… на маникюрщицу! В ее-то почти полтинник! Когда приличные женщины ее круга уже давно и прочно осели дома, нянчат внуков, смотрят сериалы про любовь и готовятся вязать бесконечные носки и шарфики, а не собираются пилить чужие ногти и рисовать на них цветочки-бабочки!
— Зинаида, ты в своем ли уме, или у тебя там совсем крыша поехала на почве всех этих твоих стрессов? — возмущалась двоюродная сестра из Рязани, специально примчавшись из своего областного центра, чтобы «промыть мозги» окончательно зарвавшейся и потерявшей всякий стыд родственнице, — какая еще, к лешему, маникюрша? Ты одной ногой пенсионерка, работу искать нормальную надо! А ты в ученицы надумала записываться! Жила себе тихо, спокойно, как все нормальные люди, никому не мешала, так нет же, дались тебе эти дурацкие перемены! Опять шило в одном месте заиграло, как в молодости? Одумайся, пока не поздно! Мужика тебе надо, Зинка, хорошего, хозяйственного мужика! Чтобы порядок в доме навел и в голове твоей тоже! А не вот это вот все — танцульки твои дурацкие да ногти крашеные!
Зина слушала все эти гневные и сочувственные причитания с легкой, едва заметной улыбкой, которая еще больше бесила ее сердобольных родственников. Мужика? Спасибо, накушалась по самое не хочу. Хватит с нее этих «мужиков» на всю оставшуюся жизнь. А вот делать что-то своими руками, видеть конкретный, осязаемый результат своего труда, приносить людям маленькую, но такую приятную радость, а себе большую и приятную денюжку — это ей неожиданно понравилось.
Павел, ее психолог, а теперь уже, как она сама для себя решила, не просто специалист, а настоящий друг и добрый ангел-хранитель, эту ее, на первый взгляд, сумасбродную идею горячо поддержал. «Отличная мысль, Зинаида Петровна! — сказал он с энтузиазмом, — Это же замечательно! Это и творчество, и общение с новыми, интересными людьми, и, в конце концов, возможность заработать себе на кусок хлеба с маслом, а может, даже и с икрой. А возраст что? Какой у вас возраст вообще? Это вообще не помеха, а, наоборот, ваше преимущество. У вас есть бесценный жизненный опыт, терпение, которого так не хватает молодым-зелыным, аккуратность, привитая годами монотонной работы. У вас обязательно все получится! Я в вас верю!»
И у нее, к ее собственному удивлению, действительно начало получаться. Пальцы, привыкшие за долгие годы к монотонной и не слишком интеллектуальной работе на фасовочном аппарате, оказались на удивление ловкими, послушными и чувствительными. Она с каким-то детским, позабытым увлечением осваивала премудрости маникюрного дела, училась различать сотни оттенков лаков, правильно обрабатывать кутикулу, делать расслабляющий массаж рук, рисовать на ногтях замысловатые узоры — от скромных цветочков до экстравагантных абстракций. И пусть пока ее немногочисленными клиентками были только такие же, как она, ученицы с курсов, да пара сердобольных соседок, согласившихся «побыть моделью» за символическую плату за потраченные материалы, но ей нравился сам процесс. Нравилось видеть, как преображаются женские руки под ее умелыми и заботливыми прикосновениями. Нравилось слышать искренние слова благодарности и видеть радостные улыбки на лицах женщин, которые, может быть, впервые за долгое время почувствовали себя красивыми и желанными. Это было ее маленькое, но такое важное и нужное дело. Ее личный вклад в копилку мировой гармонии.
А тем временем, пока Зина с энтузиазмом осваивала новую профессию и, что гораздо важнее, новую себя, до нее, как это обычно и бывает в тесном мирке человеческих взаимоотношений, стали доходить очередные вести с полей былых сражений ее бывшего мужа. И вести эти были, мягко говоря, не слишком радостные. Для него, разумеется. А для Зины… ну, скажем так, они вызывали сложную гамму чувств, от злорадного «так тебе и надо, козел!» до неожиданного «а все-таки жалко дурака».
Оказалось, что его молоденькая пассия, та самая предприимчивая и дальновидная студентка с собственной квартиркой на окраине, недолго наслаждалась ролью музы и содержанки «опытного и все еще привлекательного» Виктора. Видимо, финансовые ручейки, питавшие ее растущие потребности, стали иссякать быстрее, чем она рассчитывала, или просто наскучил ей этот возрастной «папик», годящийся ей в отцы и постоянно нудящий о своих болячках и проблемах на работе. Так или иначе, но однажды, вернувшись домой раньше обычного с букетом слегка увядших, но все еще дорогих роз и смутными надеждами на романтический вечер при свечах, Виктор застал свою «невинную куколку» в весьма недвусмысленных объятиях пылкого и мускулистого юноши, такого же студента, как и она сама, только без собственной жилплощади, зато с горящими от страсти глазами и накачанными бицепсами.
Картина, как говорится в таких случаях, маслом, да еще и с перцем. Скандал, по словам очевидцев (а в наших домах всегда найдутся очевидцы), был грандиозный, с битьем дефицитной посуды (купленной, кстати, на деньги того же Виктора), громкими взаимными обвинениями, потоками слез и театральными заверениями юной изменницы, что «это совсем не то, что ты подумал, дорогой, он мне просто помогал конспект по сопромату переписать, а я ему — по философии». Виктору, наконец-то, с запозданием, но зато со всей безжалостной очевидностью, стало ясно, как божий день, что его просто цинично и нагло разводили на деньги, как последнего лоха из отечественного анекдота. Что никакой великой и чистой любви там и в помине не было, а был холодный, трезвый, коммерческий расчет. Осознание этого простого, но такого неприятного факта было для него, видимо, сродни удару пыльным мешком по голове. Его такая желанная и такая короткая «вторая молодость» бесславно закончилась, так и не успев толком начаться, оставив после себя только горький привкус разочарования, дыру в бюджете и огромную, зияющую пустоту в душе.
Но это, как выяснилось позже, было еще не все. Беда, как известно из народной мудрости, редко приходит одна, обычно она тащит за собой целую компанию подружек. Вскоре после этого душераздирающего «любовного фиаско» Виктора еще и с треском уволили с его непыльной, но вполне доходной работы. Официальная причина в приказе звучала сухо и казенно — «несоответствие занимаемой должности в связи с систематическим невыполнением служебных обязанностей и нарушением трудовой дисциплины». А неофициальная, как тут же донесли до Зины бывшие сослуживицы, которые почему-то всегда были к ней расположены, — просто стал из рук вон плохо работать, вечно ходил рассеянный, как с Луны свалившийся, срывал все сроки, путал важные документы, хамил начальству и клиентам. Видимо, все его мысли и душевные силы уходили на тяжкие переживания по поводу своей неудавшейся личной жизни и тщетные попытки вернуть расположение юной и ветреной изменницы. Начальство терпело-терпело его выходки, да и указало ему на дверь, не забыв при этом снабдить «волчьим билетом».
И как будто этого было мало, судьба-злодейка, видимо, решив окончательно добить несчастного Виктора, приготовила ему еще один, контрольный, удар под дых. Он, пребывая, очевидно, в состоянии глубочайшей депрессии, усугубленной изрядным количеством горячительных напитков, умудрился упасть с лестницы в собственном подъезде, возвращаясь из ближайшего ларька за очередной порцией «лекарства от тоски». Да так неудачно, что сломал ногу сразу в двух местах и вдобавок получил серьезное сотрясение мозга. Травмы оказались весьма неприятными, требующими длительного постельного режима, сложной операции и последующего постоянного ухода.
А кто будет за ним ухаживать? Молоденькая студентка, разумеется, тут же испарилась в неизвестном направлении, как утренний туман, предварительно прихватив с собой остатки его сбережений, которые он неосмотрительно хранил дома под матрасом, и пару золотых цепочек «на память о былой любви». Настоящих друзей у него, как выяснилось, особо никогда и не было, так, случайные собутыльники, которые тут же растворились в воздухе, как только запахло жареным. Оставалась только родня. Его и Зинина, разумеется.
И вот тут-то эта самая родня, которая еще совсем недавно так активно и с таким праведным гневом осуждала Зину за ее «непростительный эгоизм» и «преступное нежелание войти в положение» бедного, несчастного, брошенного Виктора, вдруг резко, как по мановению волшебной палочки, сменила пластинку. И запела совсем другие песни.
— Зиночка, деточка ты наша золотая, ты же у нас такая добрая, такая отзывчивая, такая всепрощающая! — заворковала в телефонную трубку витина сестра, которая до этого момента примерно полгода даже не вспоминала о существовании своей невестке, — Витенька-то наш совсем плох стал! Лежит один-одинешенек в своей холодной квартире, никому не нужный, как собака бездомная, страдает неимоверно! Нога сломана, голова трещит, температура под сорок, есть ему приготовить некому, судно из-под него вынести… А ты же ему все-таки не чужой человек, столько лет душа в душу прожили, пуд соли вместе съели! Не по-христиански это, Зиночка, не по-людски, бросать человека в такой страшной беде! Надо бы вам с ним опять как-то… ну, ты понимаешь… сойтись, что ли. Он, ты мне поверь на слово, знаю, что говорю, так раскаивается, так страдает, ночами не спит, все прощения у тебя просит. А ты женщина мудрая, великодушная, простишь его, дурака старого, непутевого. С кем не бывает, все мы люди, все мы ошибаемся.
Двоюродная сестра из Рязани, напрочь забыв про свои недавние пламенные заявления о «всех мужиках-козлах» и «преимуществах свободной жизни», тоже вдруг прониклась неожиданным и глубоким сочувствием к своему бывшему зятю:
— Зин, ну ты сама-то подумай своей светлой головой. Мужик он, конечно, тот еще фрукт, наломал дров порядочно, но ведь свой, почти родной. Зачем аж так с плеча-то рубить? Столько лет бок о бок прожили. А сейчас ему твоя помощь нужна, как никогда раньше. Ты сама подумай, кто, если не ты, ему поможет в такой ситуации? Ты же его знаешь, как свои пять пальцев, все его привычки, все его болячки. И он тебя, я так думаю, теперь ценить будет совсем по-другому, после всего, что с ним приключилось. Может быть, это ваш последний шанс начать все сначала, с чистого листа? Любовь, она ведь такая штука… иногда и через большие страдания и испытания приходит, становится только крепче. После стольких лет…
Даже соседка тетя Маша, главный рупор общественного мнения их подъезда, и та не осталась в стороне, вставив свои веские пять копеек в этот хор сочувствующих и призывающих к милосердию:
— Петровна, а может, и правда, простишь ты его, окаянного? Он ведь мучается сейчас страшно, говорят, по ночам от боли и тоски воет, как раненый зверь. А ты у нас женщина с золотым сердцем, всем всегда помогаешь. Глядишь, и наладится у вас все, как раньше было. Семья — это ведь святое, как ни крути. Мой старый тоже чудил на старости лет, но простила, так и дожили, пока не ушел на тот свет.
Зина слушала все эти настойчивые и слезливые увещевания с каким-то странным, почти отстраненным чувством. Как будто речь шла не о ней, не о ее жизни, а о какой-то другой, совершенно незнакомой женщине из очередного дурацкого и слезливого сериала, который она раньше так любила смотреть. Простить? Вернуться? Начать все сначала? После всего, что было? После этого чудовищного предательства, после этих унизительных слов, после этой выжженной, мертвой пустыни в душе, которую он, ее бывший муж, так старался после себя оставить?
Она снова, как и много раз за последние месяцы, оказалась на перепутье. С одной стороны — ее новая, такая хрупкая, только-только начавшаяся, но такая желанная жизнь. Ее уроки танцев, где она чувствовала себя молодой и свободной. Ее курсы маникюра, которые давали ей ощущение собственной значимости и приносили радость. Ее маленькие, но такие важные победы над собой. Ее походы с Павлом, которые открывали ей новый, неизведанный мир. Ее вновь обретенное чувство собственного достоинства и самоуважения. А с другой стороны — прошлое. В лице больного, несчастного, всеми покинутого и якобы раскаявшегося (а раскаявшегося ли на самом деле, или это просто очередная манипуляция?) бывшего мужа, который снова, как и много раз до этого, нуждался в ее заботе, в ее уходе, в ее безграничном, бабьем всепрощении.
Родня давила со всех сторон, взывая к ее совести, к ее доброте, к ее христианскому милосердию. Общественное мнение, в лице сердобольных соседок и знакомых, тоже недвусмысленно склонялось к «гуманному» и «правильному» решению. Да и где-то в самой глубине души, в самом дальнем, запыленном уголке, все еще шевелился маленький, противный червячок сомнения — а вдруг и правда, это ее последний шанс? Вдруг он действительно изменился? Вдруг она сможет его простить и снова стать «нормальной» женой, как все? Вернуться в привычное, хоть и опостылевшее, болото?
Но тут же, как спасительный круг, в ее голове прозвучал спокойный, уверенный голос Павла, ее психолога, ее наставника, ее друга: «Зинаида Петровна, это ваша жизнь. И только вам, и никому другому, решать, как ее прожить. Никто не имеет права заставлять вас делать то, чего вы на самом деле не хотите. Слушайте свое сердце. Оно, в отличие от окружающих, никогда не обманет».
Сердце… А что говорило ей ее многострадальное сердце? Оно, на удивление, молчало. Оно просто устало. Безнадежно устало от бесконечной боли, от незаживающих обид, от этих вечных, как мир, «надо» и «должна». Оно хотело простого человеческого покоя. И, может быть, если очень повезет, немного тихого, непритязательного счастья. Простого, обыкновенного, женского счастья. Но было ли это мифическое счастье возможно с Виктором, человеком, который уже однажды растоптал ее душу сапогами? Или оно лежало где-то совсем в другой стороне, на той новой, еще такой неизведанной и немного пугающей дороге, по которой она только-только начала делать свои первые, неуверенные шаги?
Зина стояла у окна своей обновленной, светлой и такой непривычно уютной квартиры, той самой, что еще совсем недавно казалась ей тюремной камерой, склепом, местом, где умерли все ее надежды. Теперь же, после ремонта, она словно вздохнула полной грудью, наполнилась воздухом, запахом свежей краски и какой-то новой, еще неопределенной, но уже такой желанной жизнью.
За окном была ранняя весна. Еще немного грустная, с остатками серого, подтаявшего снега на газонах, с голыми, но уже набухшими почками деревьями, с пронзительным, но уже не злым, а скорее, бодрящим ветром. Но в воздухе уже отчетливо чувствовалось это ни с чем не сравнимое, волнующее предвкушение тепла, солнца, обновления. Город, еще не до конца очнувшийся от зимней спячки, жил своей обычной, суетливой, немного нервной, но такой притягательной жизнью. Спешили по своим делам прохожие, закутанные в еще теплые куртки и шарфы, но уже с какими-то другими, посветлевшими лицами. Гудели машины, торопясь доставить своих пассажиров из пункта А в пункт Б. Визжали на детской площадке во дворе первые, самые смелые ребятишки, радуясь возможности наконец-то сбросить тяжелые зимние комбинезоны.
Зина смотрела на этот весенний, немного сумбурный, но все равно прекрасный город, и думала. Думала много, долго, мучительно. Мысли, как назойливые мухи, кружились в ее голове, не давая покоя. Думала о том, что иногда прошлое бывает таким навязчивым, таким липким, таким цепким, как колючий репей, который впивается в одежду и никак не хочет отпускать. Оно тянет назад, в привычное, хоть и опостылевшее болото, нашептывает на ухо знакомые, убаюкивающие слова.
Особенно когда тебя все вокруг, буквально все – родня, соседи, знакомые, да что там, даже собственная, вбитая годами в подсознание программа «правильной женщины» – из самых лучших, разумеется, побуждений, с самыми искренними намерениями, настойчиво, почти насильно, подталкивают к этому возвращению. И ты слушаешь все это, и где-то в глубине души, в самом темном ее уголке, начинает шевелиться этот противный, скользкий червячок сомнения. А вдруг они правы? А вдруг действительно, это твой последний шанс на «нормальную» семейную жизнь? Вдруг он и правда изменился, все осознал, и теперь будет носить тебя на руках и сдувать с тебя пылинки?
Но стоит ли добровольно, своими собственными ногами, возвращаться туда, где тебе однажды уже сделали очень, очень больно? Даже если там, на пепелище, кто-то очень громко и картинно рыдает, посыпая голову пеплом, и умоляет о прощении? Даже если он обещает золотые горы, вечную любовь и рай в шалаше?
Вопрос, как говорится в таких случаях, был чисто риторический. Из тех, на которые нет и не может быть однозначного, простого ответа. И единственно правильный ответ на него, тот самый, который подсказало бы ей ее собственное, измученное, но все еще живое сердце, не знала даже она сама.
Ещё больше историй здесь
Как подключить Премиум
Интересно Ваше мнение, делитесь своими историями, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка канала. А чтобы не пропустить новые публикации, просто включите уведомления ;)
(Все слова синим цветом кликабельны)