Почему спор о «подлинном» и «ненастоящем» искусстве — тупик?
Моё высказывание об изгнании поэзии из синтетических искусств — кино, театра, музыки — вновь подняло извечный вопрос: что считать настоящей поэзией? Спасибо всем, кто поддержал эту важную полемику онлайн и офлайн. Было интересно.
Поэтому продолжим тему.
Существует устойчивое мнение и давний миф о разделении искусства на «подлинное» (высокое, аутентичное, свободное, особое, близкое) и «неподлинное» (утилитарное, прикладное, обслуживающее толпу, на заказ). Настоящий поэт не обслуживает вкусы публики, но творит для себя, для своих, для Бога (нужное подчеркнуть).
Справедливо ли это противопоставление? И не является ли оно скорее идеологическим конструктом, чем объективной эстетической категорией? Равно, как и противоположное утверждение, что, мол, поэзия поэзией, а польза пользой. Кто ты — художник? Андрей Тарковский или Сарик Андреасян?
В этой статье предлагаю разобрать, откуда взялся этот раскол, как он связан с романтическим культом поэта-затворника и почему сама история литературы — от Гомера до Маяковского — опровергает догму о «чистом» и «нечистом» поэтическом слове.
Миф о поэте-аристократе
На самом деле идея «подлинной» поэзии — поздний продукт Нового времени. Эпоха романтизма создала культ поэта-одиночки, аристократа духа, который, затворившись в своей «башне из слоновой кости» (как писал Шарль Огюстен де Сен-Бёв об Альфреде де Виньи), творит вне времени и общества. Гюстав Флобер, позаимствовавший этот образ, превратил его в манифест: подлинное искусство должно быть свободно от повседневности, быта, утилитарности, политики, толпы.
Позднее Роберт Грейвс в книге «Белая Богиня» довёл эту мысль до крайности: истинный поэт — жрец, служащий только Музе, а не придворный стихотворец, развлекающий власть имущих. В таком взгляде есть благородство, но и высокомерие: всё, что выходит за пределы высокой лирики, — марши, гимны, сатира — объявляется «плебейским», недостойным внимания. Примеры можно умножить.
Я люблю таких поэтов. Томас Элиот, Райнер Мария Рильке, Осип Мандельштам… Владимир Соловьёв, Николай Гумилёв… Кажется, им никто не нужен, а их грёзы нужны всем нормальным людям. В их стихах семена смысла.
Пишите в комментариях, что думаете на эту тему – я, если честно, немного запутался. Попробую объяснить, почему.
Поэзия до «очищения»
Но если копнуть глубже, окажется, что «одинокая» поэзия — историческая аномалия. Поэзия возникла в нераздельной связи с практикой. Вспомним:
- Античность: Гомер пел в стихах о войнах, Гесиод — о земледелии и богах, Парменид и Лукреций излагали философию стихами. Овидий в стихах писал инструкцию по соблазнению.
- Восточная традиция: В Древнем Китае Лао-Цзы использовал поэзию как инструмент мудрости. Об индийской традиции лучше вообще не упоминать…
- Средневековье: трубадуры воспевали любовь, но в рамках придворного ритуала.
Поэзия никогда не была только интимным или творческим дневником. Она сопровождала обряды, церемонии, восхваляла правителей, высмеивала пороки, объясняла мироздание. Это не хорошо, и не плохо. Это факт. И «одинокая», и «социальная» поэзия подарили миру одинаковое количество хороших и плохих стихов. Поэтому нельзя говорить, что какой-то один вид поэзии настоящий, а другой нет. Просто они разные.
XX век: торжество одиночества или его крах?
Поэт, оставшийся один на один… даже не с собственным внутренним миром, но с родным языком — излюбленный образ модернистского поэта в XX столетии.
К началу ХХ века поэзия действительно стала камерной — но ненадолго. Блок, Маяковский, Брехт, Элюар доказали, что социальный пафос и эксперимент с языком совместимы. Даже те, кто декларировал аполитичность (Мандельштам, Цветаева), в итоге столкнулись с историей и обществом лицом к лицу.
Лично я думаю, что так называемая война подлинной и неподлинной поэзии восходит из противостояния поэтов, тяготеющих к метафизической тематической линии с поэтами, тяготеющими к гражданской лирике. Векторы их поэтического самовыражения сильно различаются, поэтому они не всегда могут понять друг друга. О тематических разновидностях поэзии я писал здесь.
Разные социально-исторические ситуации и эпохи выводят на первый план то метафизику, то гражданскую поэзию. Одна берёт реванш по отношению к другой. Отсюда и возникает спор, с моей точки зрения, являющийся несколько надуманным.
Вывод: поэзия там, где язык
Спор о «подлинности» бессмыслен. Поэзия — не жанр, а способ мыслить. Она создаёт, утверждает и обновляет язык, а из языка как из древа — и дубина, и икона. Поэтому поэзия может быть:
- одинокой (как у Рильке),
- публичной (как у Уитмена),
- гибридной (как у Бродского, регулярно сочетавшего метафизику и политику).
Башня из слоновой кости — не крепость, а одна из многих комнат в доме поэзии. И если сегодня поэзию «изгоняют» из кино, песен или перформансов — это не трагедия, не естественный процесс, а ситуация актуальной культуры. Язык ищет новые формы. Бог и метафизика властно приходят в офис, на огород и на войну. Быт, политика и дрязги создают контекст высоким размышлениям. Не верите? Прочтите «Фелицу» Державина или «Осень» Пушкина.
(P.S. Да, и Виньи писал о Наполеоне, а Флобер — о мещанской пошлости. Так что даже «затворники» не избежали мира).
Георгий Цеплаков специально для Издательства «СТиХИ»