Осколки разбитой семьи
Борис ушёл из дома в один дождливый октябрьский вечер. Взял только спортивную сумку и сказал на пороге: «Не могу больше». Алёне тогда было три года — она ещё ходила неуверенно, держась за мебель, и лепетала свои первые слова. А он даже не обернулся на её крик «папа-папа», когда дверь захлопнулась.
Мои родители стали единственной опорой в этом хаосе. Мама качала плачущую внучку по ночам, а папа молча складывал в холодильник продукты, которые я не могла есть. Но жизнь — безжалостная штука. Рак забрал маму быстро, за четыре месяца. Папа продержался два года после её смерти, а потом просто лёг и не встал. Сердце не выдержало одиночества и потери любви всей своей жизни.
Я осталась с трёхлетней дочкой в однокомнатной квартире, где каждый угол кричал о прошлом. Денег хватало на хлеб и молоко. Иногда — на творожок для Алёны.
Цена выживания
Работа в телекомпании свалилась как подарок судьбы. Главред смотрел на моё резюме и качал головой: «Командировки, ночные эфиры, выезды на места происшествий. Справитесь?» Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. А что было делать? Пособие по безработице — копейки, а ребёнка кормить надо.
Загородный интернат «Лесная сказка» — так красиво называлось место, куда я отдала дочь на пятидневку. Деревянные домики, сосны, качели во дворе. На первый взгляд — идиллия. Но воспитательница Марья Петровна встретила меня в первую же пятницу с кислым лицом:
— Ваша девочка... как бы это сказать... особенная,причем это мягко говоря... Дерётся с детьми, воспитателей не слушает. Вчера укусила няню до крови.
Сердце ухнуло вниз. Дома Алёна была тихой, послушной. А тут...
— Она просто скучает, — попыталась я оправдаться.
— Скучают все. Но не все кидаются вилками в столовой.
Каждую пятницу — одно и то же. «Ваша дочь сегодня...», «С Алёной опять произошло...», «Мы не знаем, что с ней делать...». А дома она прижималась ко мне, и я чувствовала, как дрожит её маленькое тельце. Но что я могла поделать? Уволиться и сидеть без денег?
Второй шанс
Олег появился в моей жизни как тихая гавань после шторма. Сантехник по профессии, философ по натуре. Умел молчать, когда необходимо, и говорить правильные слова в нужный момент. Мы поженились, когда Алёне исполнилось восемь. Новая квартира в Солнцеве досталась по льготной программе — район совсем пустой, только стройки и грязь. Но школа №47 уже работала.
Я оставила журналистику не без сожаления. Устроилась в эту школу преподавать русский язык и литературу — хотя бы рядом с дочерью буду. Олег поддержал: «Делай как считаешь нужным. Я заработаю на всех».
Десять лет пролетели в семейном уюте. Алёна полюбила отчима искренне, звала его папой. Он покупал ей книги, помогал с уроками, водил на каток. Мы были счастливы.
А потом Олег упал прямо на стройке. Инфаркт — мгновенная смерть. Ему было всего сорок три.
Тревожные звонки
Алёна к тому времени окончила медицинское училище с красным дипломом. Мечтала о мединституте, но пришлось идти работать санитаркой в больницу — денег катастрофически не хватало. Странно, но никаких конфликтов между нами не было. Она помогала по дому, рассказывала о работе, мы даже вместе смотрели сериалы по вечерам.
А потом она привела домой Дмитрия.
Высокий, худощавый, с нервным тиком глаз, сосудистой сеточкой на лице. Но главное — запах. Не перегара, нет. Запах человека, который пьёт постоянно, но умеет скрывать и маскироваться.
— Мама, знакомься. Это Дима. Мой будущий муж.
Я попыталась улыбнуться, но получилось криво и неискренне.
Когда он ушёл, я осторожно заговорила с дочерью:
— Алёночка, я же вижу... у него серьезные проблемы с алкоголем.
Она вспыхнула:
— Ты что себе позволяешь?! Дима — прекрасный человек! Да, иногда выпивает, но кто не выпивает? Зато он меня любит!
— Послушай меня...
— Нет, ты меня послушай! — она повысила голос. — Я выхожу за него замуж, хочешь ты этого или нет! А если будешь мешать — уйду и не вернусь!
Я замолчала. Что мне ещё можно было сказать?
Начало кошмара
Дмитрий жил с бабушкой в двухкомнатной хрущёвке на Автозаводской. Старушка его обожала — он был единственным, кто остался после смерти её сына. Родители Димы развелись давно, младшая сестра жила с отцом в Туле.
Свадьбу играли скромно. На торжестве я заметила, что платье на Алёне натянуто в области живота. Беременность — и это объясняло многое. Родственники мужа произвели хорошее впечатление: бабушка — бывшая учительница, тётя — врач-педиатр. Культурные, интеллигентные люди. К Алёне относились тепло.
Девяносто четвёртый год. Полный развал экономики. В школе давали гуманитарную помощь — тушёнку, рис, растительное масло. Всё, что могла, я отвозила дочери. Но встречала меня она всё более чем холодно.
— Опять эту дрянь принесла? — процедила она однажды, глядя на пакет с продуктами.
— Алёна!
— Что «Алёна»? Думаешь, мне приятно есть гуманитарку ? Другие матери на рынке покупают, а ты — подачки таскаешь.
— У меня нет денег на рынок.
— А ты найди! Я беременная, мне нужно нормально питаться!
Я проглотила обиду. Гормоны, подумала я тогда. Беременность же всех меняет.
Голодное лето
Внучка родилась в июне — крохотная, как птенчик, но здоровая. Назвали Машенькой. Алёна сразу увезла её на дачу — небольшой домик, в деревне Березняки достался мне от папы. Дмитрий устроился фельдшером на местную «скорую». Вроде бы всё складывалось.
Каждые выходные я ездила к ним с продуктами. Собирала всю неделю — иногда даже хлеб и остатки еды из школьной столовой забирала. Внучка росла ангелочком, и я безумно её любила, и скучала когда долго ее не видела.
В конце августа приехала как обычно, а навстречу мне выскочила соседка тётя Клава:
— Слава богу, приехала! А то мы уж не знали, что делать!
— Что случилось?
— Алёна твоя в обморок упала. Прямо на огороде. Мы еле откачали.
Оказалось — голодный обморок. Дмитрий всю зарплату пропивал в местной разливайке. На еду денег не оставалось вообще. Алёна всё ещё кормила грудью, но молоко пропадало от недоедания.
— Почему ты мне не сказала?! — кричала я, обнимая исхудавшую дочь.
— Потому что ты была права, — шептала она, плача. — Ты предупреждала, а я не слушала. Как теперь признаться, что мать оказалась умнее?
Я забрала их домой в тот же день.
Замкнутый круг
Мы стали жить втроём — я, Алёна и маленькая Маша. Дмитрий регулярно приходил, стоял на коленях, клялся, что бросит пить навсегда. Умел красиво говорить гад, надо отдать должное.
— Алёночка, любимая, дай мне последний шанс! Ради дочки! Я изменился, честное слово!
— Мама, что делать? — спрашивала меня дочь с надеждой в глазах и душе.
— Решай сама. Ты же взрослая.
Она поверила. Через полгода вернулась с синяком под глазом.
— Он меня ударил, — сказала коротко. — За то, что не дала денег на водку.
На следующий день она подала на развод.
Новые кошмары
Машу я устроила в детский сад рядом с домом, потом в свою школу. Алёна тем временем пыталась устроить личную жизнь. Кавалеры попадались один хуже другого — то вор-рецидивист, то наркоман в завязке, то просто бездельник какой-нибудь.
Возвращалась домой и срывалась на мне.
— Ты во всём виновата! — орала она, швыряя тарелки об стену. — Если бы не отдала меня в интернат, я была бы нормальной! А теперь я ни с кем не могу построить отношения!
— Алёна, успокойся...
— Не смей мне указывать! Ты мне не мать! Матери детей не бросают!
Однажды она размахнулась и ударила меня по лицу. Я остолбенела.
— Если ещё раз поднимешь на меня руку, уходи из дома, — сказала я тихо.
— Сама уходи! Это моя квартира!
— Нет. Моя. И пока я жива — моя.
Она смотрела на меня с такой ненавистью, что у меня мурашки по коже побежали.
Неожиданное счастье
Когда терпеть постоянные скандалы стало невыносимо, я внезапно познакомилась с Виктором. Недавно овдовевший инженер, тихий и добрый человек. Мы понравились друг другу, и я перешла к нему жить.
Алёна тогда только усмехнулась:
— Наконец-то. А то всю жизнь мне мешала.
Через три года она встретила Андрея. Крепкий мужчина, бизнесмен, владелец небольшой строительной фирмы. Из тех, кому нравятся сильные характером женщины, или просто стервы... Они поженились быстро, и я была счастлива за дочь. Андрей её обожал, а она рядом с ним становилась мягкой, женственной.
Думала, наконец-то мир в семье наступит. Но как же я ошибалась...
Последний удар
В прошлом году умер Виктор. Рак лёгких — курил всю жизнь, расплата пришла в семьдесят лет. Квартира отошла его сыну от первого брака по закону. Пришлось перебираться на дачу.
Жить с Алёной и повзрослевшей Машей, которые теперь обе меня откровенно презирали, было немыслимо.
С зятем отношения хорошие. Андрей звонит каждую неделю, присылает деньги на коммунальные. Но дочь со мной почти не разговаривает.
Знакомым она объясняет свою позицию предельно ясно:
— Мать я ненавижу всей душой. Она предала меня в детстве, сдала в интернат как ненужную вещь. А когда я умирала от голода с грудным ребёнком, она приносила объедки из школьной столовой. Думала, этого достаточно.
Финальный разговор
Месяц назад Алёна приехала на дачу. Вошла в дом как хозяйка, осмотрелась критически:
— Мама, ты совсем сдала. Дом в ужасном состоянии, огород зарос, ты сама как бомжиха выглядишь.
— Мне уже семьдесят, Алёночка. Сил не хватает.
— Вот и хорошо, что признаёшь. Значит, хозяйкой здесь буду я. А ты переедешь в каморку под крышей. Будешь сидеть там тихо и не мешать нормальным людям.
— Алёна! Эта дача досталась мне от дедушки по завещанию! Когда тебя ещё на свете не было!
Она посмотрела на меня с презрением:
— А мне плевать на твои завещания. Раз не можешь содержать дом в порядке — уступи место тем, кто может. Или вообще подыхай здесь одна, как бездомная собака.
И ушла, хлопнув дверью.
Тишина
Мне скоро семьдесят один. Живу одна в доме, который становится всё более ветхим. Единственная радость — звонки соседки Анны Ивановны. Ей восемьдесят два, но голос ещё твёрдый. Каждый день в семь вечера — контрольный звонок. Живы ли?
— Алло, Валя,жива соседушка?
— Живу пока, Аня.
— И я пока живу. Завтра очередной контрольный созвон!
— До завтра.
Иногда лежу ночью и думаю: где я ошиблась? Что сделала не так? И стоит ли пытаться помириться с дочерью, или лучше спокойно доживать оставшиеся годы, не травмируя себе душу?
Ответа нет. Есть только тишина старого дома и память о том времени, когда мы были семьёй.