Я служил Его Высочеству с юности, с тех самых пор как он был ещё инфантом и могу засвидетельствовать, что за внешней строгостью и религиозной дисциплиной скрывался человек сложный, противоречивый и... не побоюсь этого слова, страстный. Его жизнь была полна тайн, особенно тех, что касались женщин.
Четыре законные супруги - португалка, англичанка, француженка и австрийка. Каждая была как отдельная глава в его жизни. Но ни одна из них не затмила ту, о которой говорили шёпотом - Изабель де Осорио. Она не была королевой, не имела титула, но была женщиной его сердца. Я сам видел, как он, обычно сдержанный, оживал при упоминании её имени. Говорили, что у них был ребёнок или даже два. Я не могу подтвердить, но не стану и опровергать этого.
Склонный к сквернословию венецианский посол, человек с острым языком, однажды сказал, что Его Высочество столь же неумерен в любви, как и в письмах. Я, как человек, ежедневно передававший депеши, могу подтвердить - он действительно наслаждался процессом написания писем. Но в вопросах любви он был скрытен, почти болезненно. Его пуританская натура, воспитанная под влиянием отца, императора Карла, не позволяла ему открыто выражать чувства.
Император Карл был человеком суровым. Он боялся, что сын повторит судьбу принца Хуана Арагонского, умершего, как говорили от чрезмерности в любовных утехах. Поэтому он настоял, чтобы сына воспитывали отдельно от дочерей, дабы сохранить чистоту помыслов инфантов. Я помню, как тщательно организовывались встречи брата и сестер. Всё было под контролем, всё - ради сохранения нравственной строгости.
Но за закрытыми дверями, в тишине кабинета, я видел, как мой господин рассматривал картины Тициана, те самые, что были слишком откровенны для публичной коллекции. Я видел, как он запрещал маски на карнавале, как требовал, чтобы танцующие пары держались на расстоянии. И всё же я знал, что в его сердце бушует страсть, которую он не мог себе позволить.
Я не осуждаю. Я служил ему, знал его, и понимаю - он был человеком своего времени, но с душой, которую разрывали противоречия.
Год 1543 Первый брак
Я был рядом, когда Его Высочество впервые увидел свою невесту - инфанту Марию Мануэлу Португальскую. До этого момента я лишь слышал о ней. Застенчивая, весёлая, с мягким нравом и округлыми чертами лица. Она была его ровесницей и, по слухам, самой желанной из всех кандидаток, которых рассматривал император. Но даже тогда, когда свадьба была уже решена, Карл V не ослабил хватку.
Император, одержимый идеей сохранить «чистоту» сына, поручил мне и дону Хуану де Суньиге следить за каждым шагом принца. Даже после брака. Особенно после брака. Он говорил, что плотские отношения вредны для юноши, что они ослабляют тело и дух. Вновь и вновь он приводил в пример принца Хуана Арагонского, умершего от «чрезмерной любви», как император изволил выражаться. Мы должны были защищать Филиппа от самого себя.
Свадьба состоялась 12 мая 1543 года. Принц, с головы до ног, был одет в белый атлас, словно голубь - символ чистоты и невинности. Однако об этом символизме я догадался много позже... После церемонии, как и полагалось, был пир и только к четырем утра, когда все падали от усталости, архиепископ Толедо дал разрешение на уединение. Но уже через два с половиной часа, Хуан де Суньига ворвался в покои молодых с возгласом: «Время вышло!» и увёл принца, как будто тот был преступником, а не новобрачным.
Я видел, как Филипп замкнулся. В Саламанке были праздники, бои быков, танцы - всё, что должно было радовать молодожёнов. Но он был холоден. В Тордесильясе, куда молодые прибыли, чтобы навестить свою общую бабушку, Хуану Безумную, император велел им жить раздельно. И тут принц заболел чесоткой, как будто и без того было мало печали. Болезнь ещё больше отдалила супругов. Когда они были вместе, он казался напряжённым, как будто рядом с Марией ему было невыносимо.
Я пытался понять, что произошло. Возможно, Мария была не той, кого он ожидал. Возможно, страх, внушённый отцом, превратил её в символ запрета, а не любви. Суньига, верный слуга императора, упрекал принца за холодность, но не видел, что сам стал причиной этой отчуждённости.
Я, верный слуга моего принца, видел всё. Я знал, что в сердце Филиппа бушует буря. Он был юн, но уже нес на себе тяжесть империи, чужих ожиданий, груза общественного мнения. И в этой первой брачной ночи, прерванной по приказу, родилась не любовь, а тень, которая будет следовать за ним всю его жизнь.
Женщина по имени Изабель де Осорио
Я знал, что что-то изменилось. Его Высочество всё чаще стал исчезать из дворца и поводом к тому не были его официальные дела. Он искал то, чего не находил в супружеской спальне - тепло, понимание, свободу. И он нашёл это в женщине по имени Изабель де Осорио.
Я видел её всего однажды, при дворе инфанты Марии. Светловолосая, с ясными глазами и спокойной уверенностью. Она была не похожа на прочих придворных дам. В ней было что-то земное, но, одновременно с этим, возвышенное. Она не боялась говорить с принцем как с человеком, а не как с будущим королём. И он, впервые за свою жизнь, слушал.
Изабель была старше Его Высочества на пять лет, но это только усиливало её влияние. Она происходила из семьи, чья история была сложной - внучка обращённого раввина, который принял христианство и стал епископом Бургоса. Культурная, образованная, она стала для Филиппа не просто любовницей, а убежищем. В её присутствии он мог позволить себе быть самим собой.
Император, конечно, ничего не знал. Он продолжал писать письма лекарям, объясняя отчуждение сына «несварением желудка». Он поздравил Филиппа, когда Мария Мануэла забеременела, даже похвалил его за «мастерство». Но радость была недолгой. Принцесса умерла вскоре после родов, и Его Высочество погрузился в тишину.
Я сопровождал его в Аброхо, францисканский монастырь, где он провёл несколько недель. Он не говорил. Он молился. Он писал, но не государственные бумаги, а письма, которых никто не должен был читать. Я не спрашивал. Я просто был рядом.
Говорили, что Изабель сопровождала его в мыслях даже в Генуе, когда он встретился с Тицианом. Он не был поклонником венецианской школы, но именно Тициану поручил начать создавать свою коллекцию - ту, что позже станет знаменитой, но недоступной ничьему взгляду. Эротические полотна, тайные образы, желания - всё это было отражением того, что он не мог выразить открыто.
Я лишь слуга, но видел, как любовь и долг боролись в нём. Как он пытался быть тем, кем его хотел видеть отец, и тем, кем его делала жизнь. Изабель была его правдой. Мария - его тяжким долгом. А я - его тенью.
Незаконные дети короля
Я служил Его Высочеству достаточно долго, чтобы знать, что за фасадом пуританской строгости скрывалась душа, полная противоречий. Он был человеком, который запрещал танцы с прикосновениями, но тайно собирал картины Тициана, изображающие обнажённых богинь. Я сам видел, как он охранял их, словно реликвии, в своих покоях. Особенно ту, где Даная принимает Юпитера в виде золотого дождя. Говорят, образ Данаи был вдохновлен Изабель де Осорио и, знаете, полагаю, что так оно и было...
Изабель… Она исчезла в 1556 году, получив щедрую компенсацию, но её след остался. Два сына, Бернардино и Педро, были рождены ею, и, хотя официально их отцом считался никому не ведомый Никто, все знали, что за всю ее жизнь, рядом с ней был один-единственный мужчина. Я не смею утверждать, но и не стану отрицать. Я видел, как Его Высочество смотрел на детей, которых никогда не называл своими, но никогда не забывал, не оставлял без поддержки.
Слухи множились. В Брюсселе, в жизни моего господина, появилась некая мадам д’Аллер. Но она исчезла так же внезапно, как и появилась, не оставив после себя никаких воспоминаний. В Англии, когда Филипп был вынужден находиться при Дворе своей второй супруги, Марии Тюдор, вокруг него ходил анекдот о фрейлине, ударившей короля по руке, когда он позволил себе лишнее. Он смеялся, но я знал - это был не просто плотский жест. Это была душевная тоска, выраженная в прикосновении.
После смерти английской королевы Марии Тюдор, вновь назрел вопрос об очередной свадьбе. Выбор пал на французскую принцессу, Елизавету Валуа. Среди негласных пунктов брачного договора, был один, согласно которого французы требовали, чтобы «эти дела» прекратились. И хотя официально они прекратились, я знал, что страсть не исчезает по приказу. Особенно если она - часть самого человека.
Самый странный слух касался доньи Эуфрасии де Гусман, фрейлины сестры короля. Говорили, что около 1564 года она родила сына от Филиппа, и что дон Луис де Лейва, III принц Асколи, законный супруг неверной дамы, был вынужден признать его своим. История звучала как роман, особенно учитывая, что королева Елизавета была посаженной матерью на их свадьбе. Его Величество никогда не проявил интереса к юноше, даже когда тот был изгнан за глупую выходку из монастыря.
Я, слуга. Я не смею судить. Я записывал. Я наблюдал. Я знал, что король был не просто монархом, а человеком, разрываемым между долгом и желанием, между верой и плотью. И если история запомнит его как строгого и холодного, пусть мои записи напомнят - он был живым. Он любил. Он страдал. И он оставил след - не только в делах государства, но и в сердцах тех, кто имел счастье видеть его настоящим.
Спасибо, что дочитали статью до конца. Подписывайтесь на канал. Оставляйте комментарии. Делитесь с друзьями. Помните, я пишу только для Вас.