Иногда мне кажется, что все это — не со мной. Будто сон, который вот-вот соскользнёт с плеч — и опять вернёт в старую кухню, запах сырой картошки, стук дятла в саду за окном. А может… Так и надо? Может, бывает и у простых женщин какие-никакие чудеса, даже если больше пятидесяти — ууу, да и шестьдесят уже не за горами! Вот так всё и вышло. Не по моему уму — не по книжному, по-другому
Зовут меня Раиса Сергеевна. Шумный, бойкий человек, как говорят в деревне. Нет бы посидеть — то пирогов напеку, то грядки выползу полоть, то собаку больную заберу у соседей — успокойтесь, бабоньки, не ради похвалы ведь, просто не могу иначе… Только дожила до такого времени, что то пусто в доме, то в душе. Муж мой — добрый был, характер сложный, много молчал под конец. Уже год, как нету, земля ему пухом… Дети в городах, созвонимся раз в неделю, ну о чём: мама, ты как там — да нормально я, не хвораю.
А в сердце так гулко… Особенно по вечерам, когда тянет на крыльцо — послушать, как куры не хотят ночевать, или как кто-то чужой идёт за садом. Вся жизнь — как баранка: вроде и есть, а середины нет. Только берёзы гнутся за окном, будто всё понимают.
— Раиса, поехали к нам на лето?
Позвала меня Зинка — всегда на хорошее дело умеет подтолкнуть. Работы предложила: у знакомой её, художницы из Москвы, дача есть, мать старая, хозяйка с руками не дружит, Евдокией зовут… Вот и спросила: не нужен ли им человек — приготовить, убрать, ну и руки приложить по-мирному.
Первой мыслью махнула рукой — да что я, в чужой дом? Но Зинка не отступила, зацокала языком:
— С ума сойдёшь тут одна, сама знаешь. Не за гроши ведь, люди интеллигентные, благодарные. Попробуешь — не понравится, вернёшься.
Слово за слово… и вот уже трясусь в автобусе наутро, смотрю на свои руки: наманикюрить, что ли, пока не поздно? Пахну чесноком да землёй — ну и пусть. Выхожу — ворота к даче зелёные, у забора пионы, всё чужое, всё серьёзное.
Встретила меня Евдокия тоже не по-московски: худощавая, в старой юбке, руки белые-белые, а по глазам — как под лупой всё видит. Улыбнулась тепло.
— Раиса Сергеевна? Проходите. У нас тут… всё по-разному, но без вас нам действительно никак.
Вошла — а там бабушка её, Марья Павловна, будто из фильма: платочек, щеки розовые, глаза острые. Глянув — ахнула:
— О, Раиса… наконец-то настоящая помощница! Неужто не сбежишь от этих столичных фантазёрок?
Засмеялись. И мне от этой искры вдруг легче стало.
Может, и правда, всё только начинается?
Если бы кто три месяца назад сказал мне: "Раиса, ты будешь чай наливать художнице, да выставку обсуждать!" — рассмеялась бы в лицо. Или, может, всплакнула бы от обиды: будто нам, селяночкам, положена только грядка, да борщ, да полвёдра картошки, а музей или столичная беседа — чужое. Вот и я сначала ходила по дому, чего скрывать, осторожно. Словно по льду тонкому: не попадись, не шуми, не хлопай дверью. Молча наблюдала — как Евдокия кисточки расставляет, кофе по-особенному варит (не пойму, зачем туда соль?), а Марья Павловна тетрадки детские перебирает, вспоминает стихи из юности — то вдруг расскажет с серьёзной миной:
— Помню, училась я в гимназии…
А потом хихикнет:
— Ладно, вру! Нашу гимназию после войны на газоны разбирали, а я молоко из бидона сдавала нынче как сейчас ты.
Слово за слово, ближе к вечеру я уже и на кухне дома, и в разговоре. Готовлю вареники — простые, как всегда. А потом уже Евдокия подходит, обнюхивает:
— Как пахнет… Вы чему меня научите, Раиса Сергеевна, кроме борща?
А я — в шутку:
— Как насолить соседу и в лужу не сесть. Научу и пельмени, если захотите, а там и пироги пойдут.
И пошло-поехало, за разговорами не заметили, как вечер тёплый сгустился за окнами. Кузнечики, как малые дети, стрекочут на все лады, а в доме свет — лампа жёлтая, уют такой, что даже кошка вместо тарахтения только молча калачиком у моих ног свернулась.
Сначала мне всё равно казалось чуждо: книги — полки ломятся, картины — какие-то странные лица, стол весь в бумажках, а по радио ни разу ни шансон, ни баян. И всё же… что-то внутри потихоньку размораживалось. Наверно, оттого, что никто не делал вид, будто я удобная мебель. Наоборот — просто спрашивали, интересовались, делились: у кого что болит, кого что волнует.
Раз — собираем за обедом малину, вдруг Марья Павловна вскрикнула:
— Сердце больно, Раиса, как в тисках…
А я — не раздумывая: укладывать, нитроглицерин, скорая. Не врач, но в деревне всякое бывало, не растерялась. Пока везли, держала руку, гладила по седым волосам, лепетала тихо: "Держитесь, бабушка…"
Когда всё обошлось, Евдокия долго не отходила от меня, глаза такие огромные:
— Если бы не вы…
И тут впервые мне стало по-настоящему хорошо. Внутри — лёгкость, будто бы снова кто-то рядом: жива, нужна.
С тех пор отношение — как у родных, но без лишней фамильярности. Я заметила: у Евдокии внутри что-то ломалось — страх, беспомощность, наверное. Она стала чаще смеяться, предлагала новые блюда, даже спрашивала моего мнения про платье, а однажды в ответ на мой рассказ про соседского быка вдруг зарисовала карандашом:
— А он, значит, рыжий был?
— Нет, пегий! —
И обе засмеялись.
Честно сказать, я быстро перестала считать тут дни. Солнце — другое, дачные вечера вкуснее. То Евдокия зовёт слушать грозу на веранде, то Марья Павловна приводит к столу какую-то свою подругу из юности, дамочку в пальто с шелковым шарфом , и обе тянут меня обсуждать, как нынче люди — стали ли добрее. Обычный, пустяковый разговор — а от него на сердце тепло, будто есть у тебя место в этом сложном, нелепом московском мире.
Потихоньку в деревне поползли слухи.
— Скучно тебе с городскими, Раиса?
— Мало ли… — отвечала я, — зато человек живой нужен.
…А однажды, под вечер, Евдокия подошла очень серьёзно:
— Раиса Сергеевна, знаете… А останьтесь с нами на совсем. Поедем в Москву — я не как к работнице, а как к другу, к человеку близкому. Мать без вас не справится, я — тем более. Мы ведь родные стали…
Сердце сперва сжалось: уехать? Всё бросить? А потом размоталось как нитка — легко, тихо.
— Да неужто всерьёз?! — и слёзы, и смех.
Поздно ночью не спится. Смотрю на потолок комнаты — мои сумки стоят собирать или нет…
А в деревне от моих планов все ахнули:
— В город? Да ну тебя, Раиса! Нашла, кому нужна…
А мне вдруг — неважно.
Только начинается жизнь, что ли?..
Вся дорога до Москвы будто во сне прошла. В вагоне — сумки рядом, баночка с солёными огурцами расплескалась, платок с горошком измят до неприличия, а я всё смотрю и смотрю в окно. Мысли новыми дорожками идут: неужели правда — начнётся что-то своё, по-новому? Или, может, я смешна сама себе — в моём-то возрасте суетиться, ждать перемен…
В столице всё другое. Начинается день и будто не кончается — метро рычит, люди мелькают, никто не смотрит под ноги. За руку ведёт меня Евдокия — как ребёнка в первый раз в школу. Я сначала теряюсь от звуков, от шороха поездов, от автоматов с жетонами. Сердце то и дело подскакивает:
— А где выход? А вдруг не туда поедем?..
— Раиса, и я не всё знаю! Где заблудимся — встретимся на эскалаторе.
— Ха, насмешили!
Смеёмся, а в груди и вправду всё дрожит и радуется. Дома у них небольшая, простая квартира. Вместе всё обустраиваем: мне место у окна, где клён за стеклом — "чтоб было, как дома, у нас тоже листва", — говорит Евдокия. С Марьей Павловной готовим ужин — по очереди: один день она, следующий я. Обмениваемся рецептами, спорим, кто лучше щи умеет готовить, смеёмся. А вечерами, когда освобождаемся, удивляюсь новым людям вокруг: заходят гости — художники, педагоги, бывшие одноклассники. Говорят живо, иногда спорят про искусство или музыку, а я вдруг ловлю себя: слушаю с интересом и совсем не чувствую себя лишней.
Среди всех этих разговоров Евдокия однажды делится задумкой:
— Вот бы выставку сделать, особую. Не просто лица, а истории. "Деревенские лица". Поможете мне, Раиса Сергеевна? Ну расскажите, как у вас там… живут, ругаются, мирятся?
Я, честно говоря, сначала опешила — что я, писатель? А потом, вечером, села и стала вспоминать: вот баба Дуся, что в поле одна-вдова, смеётся всегда "от сердца", вот сосед Гена, ходок за сто вёрст, но мягкий человек на самом деле… По капельке приносила ей эти рассказы. И Евдокия — ловила каждое слово, записывала, глаза её горели:
— Вот, вот он характер… Тут жизнь живая, не с картинки!
А потом — несколько вечеров подряд рисовала, не спала ночами. Я наблюдала, как появлялись на листах лица, знакомые и не очень, черты грубоватые, мягкие руки, добрые глаза. Она звала меня смотреть:
— Узнаёте? Это про вашу тётку Марию?
— Да ладно! Прям она, хоть на стену вешай.
И на выставке — столько народу, зал наполнен шумом и светом. Приходили — смотрели на портреты, слушали истории, смеялись, иногда даже плакали. А я стояла, чуть в сторонке, и удивлялась: это всё от меня, что ли? Кто бы мог подумать… Мне казалось: новая семья образовалась, и моя жизнь тоже на стенах реет.
Лучше всего этот новый, свой круг открылся, когда приехала моя давняя подруга, Людка Пыхова. Всю дорогу от поезда хмурилась, косилась на мои обновки —
— Ну, городская теперь? Не хватает тебе своей избы, огорода? А не скучно среди чужих?
А я вдруг почувствовала, что не хочу оправдываться. Провела её по галерее, усадила на лавку в парке, дала попробовать свой фирменный пирог (пеку теперь по заказу: угощают на соседских собраниях, хвалят!).
— Люд, — говорю, — я думала, старость — это усадьба и семена, и всё. А оказывается — можно снова быть нужной… Да и любимой, понимаешь?
Людка молчит — а потом тихонько вытирает глаза.
— Вот ведь… А ты цветёшь, Рая. Знать бы раньше, что тебе самой не снилось!
В этот миг стало совершенно ясно: я не просто помощница. Я — часть этой жизни, часть этих историй. Не чужая — своя, какая всегда была в душе.
С этой осени началось совсем новое время. Странное, лукавое — и такое… тёплое. Помню, вышла утром к окну — а за клёном, совсем как у нас в деревне, ворона ухает, листья мелькают, и всё тихо-тихо. Только за стенкой Евдокия смеётся где-то в телефоне:
— Раиса, выходите чай пить! Я пирог вчерашний подогрела!
Пирог — яблочный, простой. Но мне и этот вкус напомнил сразу лето, нашу веранду, как на даче собирались вечерком все свои, даже бродячая кошка приходила. Сердце защемило — но сразу отлегло: рядом — свет и забота, и кто-то ждёт.
Я привыкла к городу удивительно быстро. Метро перестало жужжать в ушах, а люди на улицах показались не такими чужими, даже здороваются иногда, узнают — "А, это вы, помощница художницы!". Евдокия затеялась на следующую выставку, готовила работы:
— Вот, Раиса, посмотри! Лицо вышло твоё — как бы удивлённое, а глаза — добрые такие…
Я засмеялась:
— А что, не страшно вешать мои морщины на всю Москву?
— Твои морщины — это карта нашей жизни, — сказала Марья Павловна строго. — Без них ни одна хорошая женщина не складывается…
И представьте — сердце моё, казалось, расправилось впервые за много лет. Уж не знаю, как описать — радость бывает тихой, тёплой, не с фейерверками. Просто идёшь по улице — а внутри легко, и горб уже не тянет к земле, а взгляд дальше бросается. Зимой Евдокия уговорила меня пойти с ней на мастер-класс: "Давайте, Раиса Сергеевна, попробуем что-то, чего сами никогда бы не сделали!" Я, как школьница, боялась:
— Да куда мне — в художники?
— А вдруг получится?
— А вдруг нет?..
Но попробовала. Нарисовала пару петухов несуразных, зато Евдокия расхохоталась, взяла мои рисунки на кухню:
— Отныне — наш семейный оберег!
…А потом были ещё выставки, новые друзья, какие-то удивительные прогулки по Третьяковке, даже поездка — впервые за всю жизнь! — к морю. Звонили дети:
— Мама, как у тебя там?
А я:
— Хорошо, дети. Я научилась не только картошку сажать — теперь и поезда не боюсь.
Самое важное случилось однажды за чаем, зимой, когда за окнами валил густой снег. Марья Павловна вдруг сказала:
— Подумать только… Мы так боялись остаться вдвоём, а жизнь подарила нам новое родство. Спасибо тебе, Раиса, что не испугалась нашего города.
А Евдокия молча взяла меня за руку. Ничего не добавила. Просто смотрела. И в тот момент я поняла: даже если опять судьба перевернёт мои дорожки, у меня внутри останется этот тихий, драгоценный огонь.
Где-то — в деревне по мне, может, до сих пор судачат: «чудит!». А мне не важно. Я теперь знаю: жизнь может начаться, когда сама не ждёшь. И что бы там ни снилось — коль проснёшься с улыбкой, значит, всё ещё впереди.
История подошла к логическому завершению, но по традиции — добавлю небольшой послесловный аккорд для послевкусия, ведь у жизни никогда не бывает окончательных точек.
Проходит время. Зима сменяется весной. На подоконнике у меня прорастает укроп — однократно пробовала, а теперь с охотой учу Евдокию: «Вот так, не поливай часто! Иначе вытянется, как соседский Колька зимой…» — и все снова смеются.
Иногда я пишу письма — настоящие, рукописные, в деревню и детям. Дети удивляются:
— Мама, ну ты даёшь! Оставила односельчан, теперь куда дальше?
А я себе думаю: ведь и не ушла я никуда — просто прибавила к своей жизни ещё одну, столь же настоящую, как запах яблочного пирога или воркование городской вороны.
Я всё так же ценю свою простоту и хозяйственность. Но теперь в моём арсенале не только пироги и варежки, но — билеты на выставки, чуть-чуть строгий взгляд Евдокии, весёлый спор с Марьей Павловной о том, кто прав в мировых вопросах. И ещё — смелая привычка утром выходить к окну и улыбаться новому дню.
Если коротко — я счастлива. Пусть иной раз по ночам тоскую по даче, по своим берёзам, по крику петуха. Но главное: в самом себе я больше не одинока. И если снова кто-то спросит:
— Раиса, как ты решилась?
Я только рассмеюсь:
— Это не я. Это сама жизнь за меня всё придумала. Мне и не снилось, что так можно.
И, может быть, завтра, встречая очередной рассвет, я снова подумаю: сколько же ещё неожиданного можно впустить, если не бояться перемен?
Наверное, любое утро — это маленькая новая жизнь. И пусть оно никогда не надоест…