Никому я покамест не стал сказывать про диковинные знаки, что оставил на песке тот неведомый охотник. Отчего он столько раз являлся мне, я также не мог взять в толк, но сердцем чуял: что-то тут неладно. Терзали меня и мысли о моей невнятной хвори, время от времени нападающей ни с того ни с сего.
Грешным делом, я подозревал, не болен ли какой-то особой, никому не известной немочью. Никто в нашей семье не страдал от подобных недугов, и я догадывался, что эдакая неприятность могла достаться мне от кровного отца.
Мучаясь предположениями, я проживал день за днем. Дни мои, меж тем, были наполнены беспрестанными заботами. Подошло к концу жаркое лето, которого я почти что не приметил. Нынче мне стало не до праздной возни на речке, как в малые годы, и не до шатаний по краю леса с деревенскими парнишками. Нынче я почитался мужчиной, которому не пристало болтаться без дела. Да ежели б токмо это! Нынче я стал женихом, и наш день Любомира с дочерью Лютана неумолимо приближался…
После дня обручения Ладислава то и дело стала наведываться в гончарню. Обыкновенно она являлась к полудню, принося нам свежую снедь от своей стряпухи али молоко. Всякий раз я сказывал ей, что у нас с отцом нет в том нужды, но девка не слушала.
Я смекал, что Ладислава лишь искала повод, дабы лишний раз со мною свидеться. Никого бы не подивило, что невеста старается почаще видаться со своим нареченным женихом. Но в моем случае все было по-иному…
Нежеланной невестой была мне Ладислава. Не грезил я ни о нашей свадьбе, ни о грядущей жизни в доме старейшины. Лишь осознание того, что этой женитьбой спасаю спокойную жизнь родных, грело мне душу. Заради этого я готов был терпеть и соседство Лютана, и его дочери…
В глазах народа я, судя по всему, выглядел пронырой, добившемся расположения старейшины через Ладиславу. Всем было известно, что прежде семья Лютана не питала ко мне особой любви. Тем диковиннее казалась людям эта нежданная перемена, потому и слухи по селению поползли самые невообразимые. Одни болтали, что я нарочно набился в зятья к Лютану, дабы облегчить свою жизнь, избавившись от тяжелого труда. Другие пыхтели, будто я зарюсь на нажитое старейшиной добро. Были и те, кто вовсе почитал, что я вздумал метить на его место, и каждый из подобных домыслов был мне противен.
В глаза, само собой, никто мне ничего не сказывал, но, когда я шел по деревне, со всех сторон чуял брошенные на меня любопытные взгляды.
«Провалитесь вы все пропадом!» - бранился я про себя, сохраняя напускное спокойствие.
Когда подобралась дождливая осень, тоска стала невыносимо разъедать душу. Мы с отцом целыми днями пропадали в гончарне, и это было единственным, что отвлекало меня от тягостных мыслей. К следующему лету мы вознамерились изготовить для базара вдвое больше глиняной посуды, чем обычно. Вырученное серебро полагалось сменять на свадебные дары для семьи Лютана, гостинцы невесте и прочие необходимые товары.
Как-то я спросил отца, не мыслит ли он отправиться вместе со старейшиной на базар в начале лета, учитывая, что наши семьи скоро породнятся, но тот лишь отмахнулся:
- Куда? Куда мне на базар-то, Велимир? Не всякого Лютан с собою берет: токмо своих ближних дружков, и тебе это ведомо.
- Так-то оно так, отец, однако ж вы скоро сватами станете. Потолкуй с ним – авось, и возьмет тебя с собою.
Отец недоуменно хлопал глазами:
- А пошто мне-то на базар ехать? Не возьму я в толк, Велимир. На базар ездить – то забота старейшины. Он дорогу туда ведает, он и торг с народом тамошним ведет. Я-то в делах этих не разумею. Пошто мне туда соваться-то, в мир большой? Каков с меня прок-то?
Я вздохнул:
- Да как же, отец! Дары-то свадебные выбрать надобно…
- Дык… Лютан и выберет, чего Ладиславе угодно! Ему-то лучше ведомо, нежели нам. Он там уж человек известный, стало быть, ему сподручнее и дело сладить.
- Эх, отец! Я ведь не о Ладиславе сокрушаюсь. Боязно мне, что мы товара вдвое больше прежнего изготовим, а сбывать его поедет Лютан. Как бы сызнова он не обвел нас вокруг пальца! Али ты запамятовал, как ловко он серебро-то твое пересчитывал? Себе, небось, бо́льшую часть и присвоит, как прежде бывало.
Отец слегка побледнел:
- Чего же ты от меня-то хочешь, Велимир? Ты сам-то не дорос еще в эти дела нос совать! Я покамест глава семейства!
- Да у меня уж день Любомира впереди, отец. Чай, не малец я, мужчиной по нашим обычаям почитаюсь. Пошто же мне и не сунуть носа в твои дела с Лютаном? Гончарня – наша с тобою общая забота.
Отец внезапно осерчал:
- А вот когда семьей обзаведешься, сына на свет породишь да своим умом заживешь, тогда и будешь мужчиной почитаться! А покамест я в доме главный и сам решу, как поступать! Да и гончарня скоро моей токмо заботой станет. Как в дом к Лютану перейдешь – иным занят будешь.
Слова отца тогда больно ранили мне сердце. По всему выходило, он не видал во мне мужчину, с которым следовало вести дела на равных и держать совет. А, меж тем, я чуял, что отец попросту страшился вступать в споры со старейшиной и самолично отправиться в незнакомые места…
Я не смел осуждать его. Разве было у меня на это право? Далекий, неизвестный большой мир существовал где-то за лесом, но никто из наших мужчин не бывал в других краях, окромя Лютана со своими приспешниками. Более того, никто и не стремился покидать деревню.
После беседы с отцом на душе у меня было все равно неспокойно, и я решился подступиться к Лютану. Услыхав, что во мне зародилась мысль ехать с ним летом на базар, старейшина оскалился:
- Пошто тебе-то там делать? Сам управлюсь, не пужайся. Помощников-то у меня довольно, не один я.
- Прежде Самоха был твоей главной подмогой, - возразил я. – Нынче хворь его донимает все сильнее… я мог бы заместо него с тобою летом отправиться! Чай, где и пригожусь. С лошадьми я управляться умею. Опять-таки, в любом деле поддержкой стану: что ни прикажете, сделаю! Да и с товаром подсоблю, дабы довезти все в целости и сохранности. Мы с отцом посуды к лету изготовим вдвое больше прежнего: за нашими коробами и пригляжу, будь спокоен.
- Будь спокоен! - передразнил меня Лютан. – Да ты, зятек, будто дитя неразумное! Разве не ведаешь, что на базар я с собою беру токмо людей сильных, надежных?
- А я разве ж ненадежный…
- В этих делах – нет! – перебил он. – Негоже в лес глубоко соваться тому, кто из всего оружия токмо луком владеет. Мои люди – мужики крепкие, лихие. Коли зверь дикий нападет, коли разбойники где повстречаются – они постоять за себя сумеют, да и товар сберечь. Ты же, хоть и пылок нравом, а молод и зелен слишком. Каков с тебя боец? Стати в тебе маловато…
- Но…
- Не перечь мне, Велимир! Старейшина тут я, мне и решать, кого с собою на базар брать. Пошто ты мне в обузу надобен? С тобою еще тут носиться не хватало… твоя забота иная: останешься здесь да за Ладиславой будешь приглядывать, дабы она не тосковала. На двор ко мне почаще станешь наведываться, наказы Душаны выполнять, коли чего попросит. В этом-то от тебя будет больше проку!
Я сник, однако ж продолжать спор не стал. Мало ли что еще до лета могло приключиться. Авось, и передумает Лютан, мыслил я.
Со всеми этими жизненными передрягами я и вовсе уж позабыл, когда в последний раз толковал со Смеяном али ходил с ним порыбачить. Сосед мой, с кем в малые годы мы были дружны, возмужал и теперь днями напролет пропадал в лесах вместе с отцом-охотником. В глубине души я завидовал ему, ведь, во-первых, Смеян поспел получить от бабки Веданы свой оберег и с гордостью носил его на шее. А, во-вторых, его судьбой стал лесной промысел, о коем я грезил много зим…
Отец учил Смеяна всему, что ведал сам: и владеть охотничьим оружием, и запоминать, куда ведут тайные тропы. Он сказывал ему о повадках птиц и зверей, о том, как можно не токмо выжить в наших лесах, но и воротиться домой с доброй добычей. Все то, о чем прежде я слыхивал от деда Нечая, теперь постигал Смеян, и я с тоскою вздыхал, всякий раз встречая его.
Надобно сказать, что с того проклятого дня помолвки многое переменилось. Помимо косых взглядов, что то и дело бросали в мою сторону люди, меня терзала и другая печаль. Я утерял свою единственную отдушину – возможность потолковать по душам с закадычным другом. Прежде, бывало, в свободные вечера мы сидели со Смеяном за воротами и щелкали орехи. Я запросто мог пожаловаться ему на нелегкое житье али очередные пакости Лютана, а он, в свою очередь, без утайки сказывал мне о своих тревогах.
Нынче все стало иначе. Когда по деревне разлетелась весть о моей помолвке с дочерью старейшины, я почуял, что Смеян начал меня сторониться. Я изо всех сил убеждал себя в обратном, но однажды промеж нами состоялся откровенный разговор.
В тот осенний вечер я возвращался из гончарни. Темнело, холодный ветер бросал в лицо опавшие листья, пробирал до костей. Благо, череда затяжных дождей еще не началась, и земля была сухой, не размякшей от сырости. Я приметил Смеяна возле ворот его двора и, окликнув, поспешил к нему. Парень замер на месте, будто бы нехотя.
- Вечер тебе добрый, друже! – сказал я, приблизившись. – Пошто эдак спешишь?
- Да восвояси мне надобно, - пряча глаза, говорил он. – Отец дожидается. Дело у нас там имеется.
- Стряслось чего?
- То наши охотничьи заботы. Стрелы надобно справить: в негодность кое-какие пришли.
- Вот оно что…
- Ну, пошел я. Али тебе нужда какая до меня?
- Дык я запро́сто так потолковать мыслил… давно уж мы с тобою не видались.
- Запро́сто так! – хмыкнул Смеян и сплюнул себе под ноги. – Пошто тебе теперь со мной дружбу-то водить? У тебя вон, невеста – дочь старейшины. Скоро породнитесь, так и вовсе ко мне не подойдешь.
- Чего это тебе вздумалось? – подивился я. – Пошто мне забывать про дружбу-то нашу?
- А нету уж никакой дружбы-то! – развел руками Смеян. – Что было, то уплыло! Ибо я с обманщиками да притворщиками якшаться не привычный!
- Ты… чего… чего мелешь-то?
Лицо Смеяна вдруг исказилось презрением:
- Истину молвлю, так-то! Заради чего это ты в сродники к Лютану набился? Не под силу мне уверовать, что гадюка Ладислава тебе по душе! Завсегда ты ненавидел ее, как и самого Лютана, жалобился мне на них. А тут – обручился с этой бестией одноглазой! Ты кого обмануть-то мыслишь? Уж токмо не меня. Мне даже не сказывай, что она вдруг лю́ба тебе стала! Эх-х, Велимир... заради чего ты себя предал-то? Неужто заради того, дабы есть сладко да спать мягко? Али еще выше метишь? Не просто в зятья к Лютану, а на его место заглядываешься?!
Я не ведал, что и ответить: меня подмывало рассказать все, как есть, но я сознавал, что семейную тайну надобно схоронить. Ведь эдак завсегда бывает: одному молвишь – все вокруг узнают на другой же день.
- Да ты чего… - задыхаясь, вымолвил я. – Чего напридумывал!
- А мне придумывать не надобно – все и так ясно!
- Ничего тебе не ясно, - сжал зубы я. – Пошто меня клеймишь, ежели истины не ведаешь?!
- Так сказывай! Сказывай мне, истину. Чего замолк-то?!
Парень уставился на меня в упор, сложив руки на груди. Я открыл было рот, дабы выложить перед ним всю правду, но вовремя опомнился. Не смел я трепаться о прошлых грехах моей матери и уговоре отца с Лютаном! Потому, нахмурившись, пробормотал:
- Когда-нибудь объяснюсь я с тобою, да нынче не смею. Есть то, чего открывать покамест никому я не должен.
- Объясняйся со своей невестушкой! – фыркнул Смеян, и отворил ворота своего двора.
- Постой! – я остановил его. – Послушай… я другом тебя почитал… и почитаю до сих пор… пущай и женюсь я на Ладиславе, а это ничего не переменит!
- Как же – не переменит! Возгордишься после свадьбы, станешь Лютановым прихвостнем, как Самоха. Попомни мои слова!
Я покачал головой:
- Не так все, Смеян! Не так… покамест ты не в силах уразуметь, отчего я в жены Ладиславу беру, но вовсе не из любви к ней я эдак поступаю!
Парень повернул голову и вгляделся в сгущающиеся сумерки.
- Чего там?
Смеян пожал плечами:
- Привиделось что-то… али кто-то…
- Да никого вроде.
- В общем, ежели о гадюке своей ты потолковать желал, то напрасно трудишься! Мне ни до нее, ни до вашей свадьбы грядущей дела нету.
Слова парня отозвались в моей душе болью и обидой, но я поборол в себе искушение открыть правду. Не ко времени покамест было язык распускать!
- Послушай, я вот о чем мыслил… Горяй-то с вами на охоте бывает?
- Ну, когда – бывает, когда – и нет… охотник с него, по правде, никудышный. Прежде Самоха его с собою брал, так нынче худо ему: нога увечная покою не дает. Слыхал я, никак не уймется его хворь-то. Оно и поделом гаду: довольно уж крови он всем попортил!
Смеян ухмыльнулся, и сызнова сдвинул брови:
- А тебе чего за нужда до его отпрыска?
- Да я… проведать хотел, не сказывал ли тебе чего Горяй о Весняне. Донимает он ее, мочи нет: жалко девку-то.
- Тебе пошто о том печалиться, коли сам уж невестой обзавелся? – покосился на меня Смеян. – То уж не твоего ума дело! Сами пущай разбираются.
- Я Весняну сызмальства знавал… добрая она девка, хорошая… душа надрывается, как помыслю, что она отпор этому здоровяку дать не сумеет. Одна бедняжка ведь, сиротой осталась, некому и слово за нее замолвить!
- Ишь, защитник выискался! А пошто ж сам ее в жены не берешь, коли так?
- Я… эдак вышло… надобно так…
- Вышло! Надобно! – передразнил меня Смеян. – Ну, тогда не обессудь, коли кто другой на нее позарится.
- Слушай! – подступился я к парню. – А может, ты ее отобьешь у Горяя? Пущай лучше твоей она женой будет, нежели этот толсторожий ее сосватает!
- Да ну тебя к лешему! – разозлился Смеян. – На кой она мне сдалась?! Своих забот довольно, а жениться я покамест не собираюсь. Поспею еще хомут на шею навесить! Мамка вон с отцом и без того уж жужжат всякий день, будто мухи. Все, недосуг мне трепаться: дело ждет.
- Коли свидишься на охоте с Горяем…
- Мне в ваши дела влезать охоты нету! Но, так уж и быть, ежели чего узнаю… а ты ступай к своей гадюке: авось, и к Лютану в приспешники теперь угодишь!
Криво усмехнувшись, парень отворил ворота и скрылся на своем дворе. Я угрюмо поплелся восвояси, даже не подозревая, что наша беседа со Смеяном была подслушана…
А на другой день, когда мы с отцом трудились в гончарне, к нам нагрянули нежданные гости: Лютан с Самохой. Сердце мое невольно дрогнуло, когда я завидел их на пороге.
«Этот прихвостень что тут позабыл?! - помыслил я про себя. – Али хворь отпустила?»
Но Самохе, судя по всему, было худо: с лица он спал, под глазами у него залегли глубокие тени. То и дело дружок Лютана страдальчески морщился, наступая на увечную ногу. Встретившись с ним взглядом, я будто обжегся.
- Трудитесь, значится! – вместо приветствия крякнул Лютан.
- Знамо дело, - ответил отец, поднимаясь из-за гончарного круга.
- Ну… выйдем-ка на воздух: дышать у вас тут нечем! Потолковать надобно.
Самоха, криво ухмыльнувшись, последовал за старейшиной.
Мы с отцом молча переглянулись и, накинув теплую одежу, вынырнули из тепла на осеннюю стужу.
Назад или Читать далее (Глава 36. Камень в груди)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true