Виктор Рубцов, специально для: Григорий И. Дзен
В юном возрасте, по окончании техникума, из Донецка, что входил в состав Украинской ССР, я как выехал за украинскую административную границу в Россию, так и прожил всю жизнь на территории РСФСР. В 1990 году, когда познакомился с романом В.И. Лихоносова «Наш маленький Париж» (о Екатеринодаре-Краснодаре), обомлел от той красоты, с какой Виктор Иванович употреблял в романе украинские слова, выражения и обороты.
«Никто не умел его так растрогать воспоминаниями о "старовыне", посмешить за ужином, - пишет Лихоносов, - как этот казак, единственный уже, наверно, на всей Кубани носивший на голове оселедец (толстый, словно девичья коса)». Большая ли разница между украинской «старовыной» и русской «стариной» (в смысле «древностью»)? Все слова наши росли и развивались или вместе, или рядышком, от одного корня, начинаясь с древнерусского. Только в украинском наречии слова чуточку припозднились в развитии и томно отдают старинной поблеклостью переживших века драгоценностей.
Интригует фамилия любимого героя писателя - Попсуйшапки. Ведь что значит Попсуйшапка? - на русском это звучит как «по-псу-и-шапка». Наверняка это всем понятно. А могу я, на отлично знающий украинский, перевести слово «попсуй» как императив - «испорть», и тогда фамилия читается как «Испорть-шапку». Герой, кстати, и появляется на первых страницах романа, сантиметром измеряющим голову атамана, «заказавшего папаху из шкурки тибетского козла». Серьёзный писатель с первого взгляда предстаёт как умора. Но то ещё далеко не весь тонкий юмор великолепного романа о черноморских казаках и не только.
Родина моих предков до седьмого колена располагается от Краснодарского края за рекой Кубанью. Предки мои - это переселенные на Кубань (в Ставрополье) при Екатерине Второй донские казаки. А за Кубанью - переселенные ею же черноморские или бывшие запорожские казаки. И теперь мы со стороны порой не в состоянии отличить по языку, где «говоря», где «гуторя», а где «балачка». Отец на прямой мой вопрос, кто же жил в их станице и в округе век - полтора века назад, прямо и отвечал: «Было всего три нации: мы - казаки, хохлы и горцы». И объяснял, что хохлы были вовсе не кубанскими казаками (те - сами по себе), а пришлыми да переселенными селянами с южных («украинских») губерний империи. И говор их сильно отличался от местного, пока не был перемолот окружением.
Наша станица Григориполисская размещается как раз на стыке бывших черноморских и бывших донских казаков. Служили наши казаки в 19-20 веках в Кубанском казачьем войске, собравшем силы Черноморского казачьего войска и части Кавказского линейного казачьего войска. А поскольку административный центр кубанцев находился в Екатеринодаре, вотчине черноморцев, то вроде бы и казаки Кубанского войска все целиком - бывшие черноморцы. Но это не так, и со временем, в советские годы, наша станица и весь район отошли к Ставрополью. Когда стали формироваться современные казачьи общества, наши станичники не захотели стать частью Кубанского войска, а проголосовали за вхождение в Терское.
В конце голодного 1932 года наша семья перебралась в Донбасс. Ещё раньше туда уехали бабушка с дедушкой по отцу. А бабушку с дедушкой по маме прибрала на Кубани голодная смерть. В отдалённом от центра юго-восточном углу города Сталино-Донецка, при коксовых печах у Сорокинской шахты образовался посёлок, где родители мои прожили смолоду до последних своих дней. И это опять был стык, где через реку Кальмиус граничили бывшие земли Всевеликого войска Донского с бывшей Екатеринославской губернией.
Когда-то Дикое поле обрастало населением. Донбасс собирал работников со всей страны. В посёлке нашем все говорили на русском языке. Даже приехавшие из казахской Караганды, как та же семья Мухамбетовых. Подозреваю, что в посёлке немало было и наших бывших станичников, по фамилиям из станичных метрик я их вычислил. За Кальмиусом в речи преобладал суржик, южно-русский разговорный язык с элементами украинского. А ещё чуть ниже по реке и сейчас живут старобешевские греки, переселенные при той же Екатерине Второй из Крыма. Так что с первой трактористкой, гречанкой по родителям Пашей Ангелиной мы соседствовали.
И когда в техникуме меня заставили выучить стихотворение Павла Тычины о девушке, которая при появлении первых тракторов хочет стать трактористкой, я его выучил назубок, могу сейчас наизусть: «Дым-дымок од машин, мов дівочі літа… Не той тепер Миргород, Хорол-річка не та... Я до трактора підходжу – сонце ясне! світе мій! Ой, як хочеться учитись, щоб вести його самій!» Но тогда ещё задумался, что это про Пашу Ангелину, только почему-то на украинском языке, и Паша почему-то оказалась в гоголевском Миргороде на берегах Хорола, а не нашего Кальмиуса.
Попытки образумить нас на украинском языке проявлялись ещё в начальной школе. Уроки у нас на хорошем русском языке вёл единственный наш учитель Иван Семёнович Савоськин. Изредка, когда Иван Семёнович отлучался на поездки к начальникам образования, подменяла его жена Евдокия Андреевна. Где-то в классе третьем появился Демьян Григорович, рассказал нам с цитатами про «Вышневи усмишкы» украинского письменныка Остапа Вышни. Мы всем классом порыготали, мы всё хорошо понимали, но повторять украинские слова желания не выразили. Ну никак мы не хотели коверкать наш и без того не идеальный язык. И Демьян Григорович быстренько испарился в неизвестном направлении.
Зато в Донецком политехникуме нас взяли в оборот. Мне, категорически не розмовлявшему на мове, потому что окружения такого и близко не было, фанатичная вчителька регулярно на каждой паре лепила двойки одну за другой. Хорошо, сказал я ей, выучу и экзамен напишу на «отлично», - и она откровенно издевательски хихикнула мне в лицо. Она ведь не догадывалась о моих «недюжинных лингвистических способностях» (простите, что «из скромности» привычно бахвалюсь неумеренно). Остальные дальновидные сокурсники заранее определили, что украинским за два года студенту не овладеть и надо целиться хотя бы на «четвёрку», которая не помешает получить красный диплом.
А я надолго прописался в техникумовской библиотеке (просто у меня не было пальто для прогулок в непогоду), читал все книги подряд на украинском и на память учил множество виршей по программе и вне её. В результате из всей группы в 34 человека экзамен по украинскому языку и литературе сдали на «пять» всего двое. Одним, кто бы сомневался, был паренёк из сельской глубинки под Славянском Мыкола Ященко. Он и в повседневной жизни, единственный на весь техникум, говорил по-украински. А вторую «пятёрку» вчителька, не нашедшая в сочинении ни одной помылкы (ошибки) и вполне удовлетворённая моим произношением при декламировании украинских виршей, - при всей антипатии к ученику, поставила мне.
В Хабаровске, куда я был направлен по окончании техникума, случайно выступал прямо с театральных рядов переводчиком, когда с украинскими пьесами «Наталка Полтавка», «Запорожец за Дунаем» и другими приехал театр из Харькова. Я так живо и смачно переводил малопонятные украинские словечки, что половина зала смотрела не на сцену, а в мою сторону.
- Куда, куда плюнул? - переспрашивали у меня, и я переводил, что «плюнуты в пыку» означает на изящном украинском «плюнуть в морду».
Мы нынче с удовольствием ходим на концерты Кубанского казачьего хора под управлением Виктора Гавриловича Захарченко, народного артиста России, Героя Труда России. Когда кубанцы приезжают на гастроли, мы непременно идём на концерт и потихонечку, но от души подпеваем и русские, и украинские песни, любим мы их. Моя жена чуть ли не на шею бросилась любимому Василию Лановому, когда он приезжал и рассказывал о себе, о своей украинской юности. Мы с женой в спорах-разговорах о бытовых неурядицах иногда в шутку переходим на украинский, потому что его пропевание больше подходит к ситуациям, когда нужно обратиться к шутливости.
Однако мы пылко негодуем, когда певучую речь насыщают всякими галицийско-австрийскими уродливыми словами вроде милициянтив (милиционеров) или спалахуек (зажигалок). Когда коробка передач автомобиля превращается в скрыньку перепыхунцив. Да, дети должны говорить на языке родителей, изучать и повсеместно применять родной язык. Но запрещать при этом русский язык и воспитывать ненависть ко всему русскому - это уже тот перебор, за который мы вольны спросить по всей строгости.
А за то, что украинские полицаи-бандеровцы спалили белорусскую Хатынь, им никогда не будет прощения. И за сожжённые Одессу и Мариуполь, за издевательства над мирными жителями Курщины сучасни (современные) бандеровцы должны быть наказаны по полной программе, такие преступления, на мой взгляд, могут искупаться только казнью их совершивших.
И это относится ко всем бандюгам, террористам и неуемным националистам, свившим себе преступное гнездо на сопредельной территории. Но это никак не относится к украинскому языку. Хоть рассказы о конкурсе в Париже, где якобы украинский язык по певучести и мелодичности был признан вторым после итальянского - это фейк, подделка, тем не менее это наречие русского языка нам, русским с головы до пяток, нравится. Хоть и не по своей воле довелось нам выучить его, но мы познали его в совершенстве. Ведь знание народного языкового варианта, который выколыхалы над Днепром, нам не мешает, а напротив - обогащает своими красками.
В заключение приведу дословно слова автора «Нашего маленького Парижа», хорошего писателя, нашедшего свой стиль на Кубани, Виктора Лихоносова:
— Я совершенно русский писатель, хотя по происхождению натуральный хохол. Приближенный к императрице Елизавете Петровне граф Бутурлин перевез моих предков с Украины в Воронежскую губернию, и под Бутурлиновкой, в слободе Елизаветино, родились и бабушка с дедом, и мать с отцом. А сколько народу перекочевало, в какой год и с каких конкретно земель, буду выяснять у украинских историков. В коллективизацию целая колония из Елизаветино и других деревень обосновалась в Сибири: одних выслали, другие, как мои родители, поехали спасаться от голода: «Приезжайте, — писали всем первые, — тут картошки много». И там я родился. Вырос в русской стихии, хотя вокруг меня звучала хохлацкая речь наших гостей, да и бабушки моей. Я воспитан великой русской культурой, но когда однажды ехал от двоюродной сестры из Запорожья, то читал, как родного, украинского письменника Михайло Коцюбинского. Так кто же я? Я уроженец единого древа. Мы все из Руси.
Из Виктора Рубцова: