Есть вещи, которые в жизни происходят ровно один раз. Как съесть селёдку с вареньем. Или, скажем, попасть в купе с идеальной яжемамой и её одухотворённым писающим наследником.
Экзамены сданы. Университет — позади, практика — впереди, а между этим райский промежуток свободы, когда ты снова человек, а не губка, впитывающая теорию вероятности и методы численного анализа. Мы с подругой летим на поезд, как два победоносных чемпиона. Купе, билеты в последний момент. Мечта: поспать, пожевать, почитать. Душой отдохнуть.
Влетаем в вагон, влетаем в купе… и всё. Рай сменяется адом с детским смехом и запахом подгузников.
Наши попутчики — яжемать, отец-берёзка и дитя-художник по телесным жидкостям. Сначала он сидел тихо. Мы даже обрадовались. О, какой милый мальчик! Семь-восемь месяцев, глаза честные, нос картошкой. Пока он не начал действовать.
Мы переоделись, разложились, бутерброды наготове, чай с лимоном — и тут мама, с видом жрицы великой церкви грудного вскармливания, произносит “Фууууууууу…”, как будто бы снаружи поезд въехал в канализацию. Но, нет. Это её сын. Точнее, его вклад в культуру — свежий ароматный памперс.
И всё бы ничего, но прямо на наших глазах, между чайной ложкой и куском колбасы, начинается ритуал очищения.
Она, не смутившись, срывает с ребёнка подгузник, трёт, моет, ворошит. А мы — мы в это время пытаемся не дышать. Бутерброд с сыром вдруг начал пахнуть хлоркой и безысходностью.
Но дальше — лучше. Сын яжемамы, освободившись от оков, видимо, почувствовал, что настало его время сиять. И с чувством, с толком, с расстановкой запустил струю радости в мою сторону. Попал чётко: по руке, по бутерброду, чуть-чуть — по достоинству. Окрестности были орошены. Я вскрикнула, как в старых итальянских комедиях — с вылетом глаза и трагедией в голосе. Подруга схватилась за сердце, проводница замерла в дверях.
А отец… смеялся. Он ржал, как будто бы сын запустил не струю, а ракету на Марс. “Ну ты даёшь, Павлик!” — выдавил он, едва не подавившись пивом. А потом подтянулась и мать. Они хохотали вдвоём, согнувшись пополам, будто перед ними не ребенок, а Петросян на разогреве.
— Дети, что вы хотите… — развела она руками и чмокнула малыша в лоб. — А мальчики ещё и не на такое способны!
Вот тут я и сорвалась.
— Может, и не на такое. Но всё же желательно, чтобы они не писали на еду незнакомым людям.
В ответ я получила взгляд, достойный инквизиции. Она села напротив и, не отрываясь, следила за мной, будто бы я должна сказать “спасибо” за акт орошения. Муж сказал, что мы — малолетки без мозгов. Она — что мы не понимаем материнства. Ребёнок — что он хочет обратно в дикую природу.
Ночью всё стало ещё интереснее. Мальчик решил, что жизнь — это борьба. И он, как Лев Толстой, пошёл в атаку. Он кричал, визжал, требовал справедливости, еды, новой Конституции и, возможно, налоговой реформы. Отец шипел на мать. Мать шипела на отца. Кто-то в соседнем купе молился. Я лежала с одеялом на голове и мечтала о чуме 14 века. Та хоть без детей была.
— КОРМИ ЕГО, — рявкнул отец под утро.
— Я же мать! Я знаю, когда кормить сына! — шепнула она с яростью.
После пятого “корми, д@ра”, он взял дело в свои руки. Схватил ребёнка, бутылку, и стал кормить, сам, с лицом героя, прошедшего Афган.
И вот чудо — ребёнок поел. И… уснул.
Тишина. Святая тишина. Мы тоже уснули. Снились нам дельфины, море, и бутерброды без мочи.
Утром мы доехали. Проводница, бедная женщина с глазами пережившей Вьетнам, посочувствовала. Говорит, попадаются такие экземпляры редко, но попадаются. В основном, говорит, нормальные мамы. А эти — туристы с тьмы тараканьей.
Я вышла из вагона с ощущением, что провела ночь в экспериментальной камере по изучению пределов человеческого терпения. И знаете что?
Мне было не жалко ребёнка. Он — дитя. Он не виноват.
Мне было жалко себя. Потому что даже бутерброд был против.
Я вышла из вагона с твёрдым намерением никогда больше не садиться в купе. Только СВ. Только самолёт. Только ковер-самолёт.
Прошло две недели. Я почти забыла.
Как страшный сон, как тот раз, когда перепутала гель для душа с кондиционером для белья. Всё бы ничего, но кондиционер оказался с ароматом “лесная свежесть”, и я пахла ёлкой три дня. Но это отдельная история.
И вот… я иду на собеседование на практику. Строгий офис, стеклянные стены, менеджеры в костюмах, кофе с автоматом. Меня встречает дама с причёской, будто её делали в условиях урагана, и говорит:
— Пройдите, пожалуйста, к директору. Он лично хотел с вами пообщаться.
Захожу. И замираю.
На кожаном кресле, словно на троне, сидит… он. Он. Он! Тот самый. Отец маленького оросителя. В одной руке — ручка “Паркер”, в другой — чашка эспрессо. На столе — рамка с фотографией: он, его жена и ребёнок, всё ещё с выражением лица «пописаю на всё, что движется».
Он меня узнал. Его зрачки расширились, рука дрогнула. Вспышка памяти у нас обоих. Я и мой бутерброд. Он и бутылка пива.
— Присаживайтесь, — сказал он после долгой паузы, — у нас семейная компания. Мы ценим… адаптивность.
Я села. Пульс — сто шестьдесят. Он наклонился вперёд:
— Вы — стрессоустойчивая. Это видно. У нас тут сотрудники иногда плачут из-за опозданий курьера с обедом. А вы, судя по всему, умеете держать удар.
Он усмехнулся. Я — нет.
— Добро пожаловать в команду, — сказал он. — У нас бесплатный чай, кофемашина… и детская комната. Жена иногда заходит с сыном. Он теперь активно ходит. Писает реже, но метче.
Я вышла из офиса и долго смотрела на небо.
А потом подумала: “Может, я зря пошла в универ? Может, надо было стать проводницей? Там хоть купе можно закрыть…”
* рассказ написан на основе реальных событий. персонажи вымышленные, любые совпадения - случайность
Почитайте и другие рассказы из жизни: