Его любовь ураганом ворвалась в сонную московскую усадьбу, раздробила две жизни и разметала их осколки по свету. Николай Надеждин - уважаемый профессор, рецензент Пушкина - горел от страсти к 16-летней Елизавете Сухово-Кобылиной, согласившейся выйти за него вопреки воле родителей. Влюбленных разделили; но мощные письма Надеждина пробивали самые крепкие стены.
«Брюзга и педант»
Родился Николай в 1804 году в Коломне. Происхождения был самого простого, шансов на столичные огни не имел. Отец его, деревенский священник Иван, сам рубил дрова и копал картошку, но при этом выучился читать даже по-латыни и зарабатываемые тяжким трудом копейки тратил на приобретение книг, какие попадались ему под руку на базарах.
Свою любовь к слову Иван сумел передать и сыну Николеньке. Мальчика «не употребляли ни для каких физических работ», а только с умилением наблюдали, как он жадно зачитывается книжками из разрозненной отцовской библиотеки. Уже в восемь лет Николай и сам взялся за перо - «излагал свои мысли стихотворным размером».
Талант и остроумие привели десятилетнего Надеждина в Рязанскую семинарию, где его взялись обучать бесплатно - случай из ряда вон выходящий. Блестящий академический путь деревенского мальчишки продолжился в Московской духовной академии. Он едва не постригся в монахи, но в последний момент выбрал профессию преподавателя словесности и остался открыт всем удовольствиям жизни.
Впрочем, удовольствий было немного. Надеждин усердно работал - учил детей, писал статьи, основал собственный журнал «Телескоп», в котором печатался и Пушкин.
С Александром Сергеевичем у Надеждина вышел казус. Пока Николай Иванович называл дарование Пушкина «несравненным и единственным», все было хорошо. Но потом Надеждин позволил себе покритиковать исторические сочинения поэта: «"Годунова" лучше сжечь, чем потерпеть такую неудачу, как с "Полтавой"». Более того, осмелевший «брюзга и педант» Надеждин указал Пушкину на «небрежное» построение следующей фразы из «Повестей Белкина»: «Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках».
Пушкин отозвался мгновенно - язвительной эпиграммой:
Укушенный желаньем славы,
Теперь, надеясь на ответ,
Журнальный шут, холоп лукавый,
Ругать бы также стал. — О нет!
Пусть он, как бес перед обедней,
Себе покоя не даёт:
Лакей, сиди себе в передней,
А будет с барином расчёт.
«Рыбья кровь начала волноваться»
В 1834 году Надеждина пригласили завершить домашнее образование 16-летней Елизаветы Сухово-Кобылиной, дочери богатого москвича из старинного дворянского рода. Николаю на тот момент исполнилось тридцать, он успешно преподавал теорию изящных искусств в Московском университете, но охотно согласился на подработку; на лето семья Сухово-Кобылиных переезжала в великолепное имение Воскресенское, и Надеждин подумал: почему бы не совместить приятное с полезным и не отдохнуть на природе в перерыве между занятиями с «умным ребенком», как он поначалу называл Лизу.
Однако за чтением романтичного Ламартина он вдруг понял, что перед ним не ребенок, а красивая девушка, которая «может чувствовать, и чувствовать сильно». «Мое пустое сердце удивительно расшевелилось, рыбья кровь начала волноваться», - признавался он друзьям.
И начались «божественные, незабвенные» ночи в укромных аллеях Воскресенского сада. Надеждин самозабвенно ораторствовал при лунном свете, увлекая юную Лизу дерзкими мечтами о совместном будущем. На коре кедра вырезал ее имя… В сентябре влюбленная Лиза подарила Николаю свое золотое кольцо в знак тайного обручения.
Увы! О секретной помолвке узнали родители Лизы. «Он попович, семинарист! Простой профессор! Это мезальянс! - расплакалась мать Мария Ивановна. - Ты можешь составить гораздо лучшую партию!» - и отправила Лизу под домашний арест.
Тем временем, в московском обществе со скоростью лесного пожара стали расходиться «глупые толки» о романе Надеждина с богатой наследницей. Когда слухи дошли до самого Надеждина, он задрожал и заплакал - не ожидал, что его сердечные тайны полощутся на каждом углу. «Я скорее соглашусь разбойничать на большой дороге, чтобы промыслить кусок хлеба, чем взять от Кобылиных полушку», - записал он в дневнике 19 марта 1835 года.
Дальше - хуже. К Надеждину явилась мать Лизы. Мария Ивановна потребовала сжечь все письма дочери. Николай трясущейся рукой бросил в огонь одну пачку из многих.
- Все ли это? - спросила Мария Ивановна с непоколебимой холодностью. - Подумайте, что вы можете дорого заплатить, если что-нибудь скроете! У этой дуры есть отец, брат, дядя; они могут посадить вам пулю в лоб!
- Пусть стреляют, и застрелят меня, - сказал Надеждин. - Жизнь не имела для меня никогда цены.
«Я прилечу на крыльях любви»
Итак, с невестой он видеться не мог; у литератора осталось одно оружие в битве за свою любовь - письма, которые Елизавета пока еще могла получать.
О, какие огненные строки он ей писал!
«Тверди своим, что у тебя нет сил ждать, что ты непременно убежишь ко мне. Домогайся одного, чего еще можно домогаться: чтобы тебя отпустили они сами на все четыре стороны… толкнули в мои объятия… Грози, что ты не будешь скрывать любви своей… не побоишься никого и ничего… Может быть, ты надоешь им своей твердостью… Может быть, они тебя выгонят ко мне… О! если бы это случилось… Если уж непременно увезут тебя, найди случай, во что бы то ни стало, известить меня через почту: где ты? Я прилечу на крыльях любви… Я убью все мое состояние, войду в долги, - закабалю, заложу всю мою будущность, чтобы иметь средства овладеть тобой… Мы играем в ужасную игру; но это будет решающий удар: быть или не быть!»
Однако Лиза отвечала, что не может сбежать - ей было жалко родителей, несмотря на то, что они «стеснили ее до крайности, она была смята, раздроблена, уничтожена, душу ей рвали калеными клещами».
Тогда Надеждину «взошло в голову» отправиться в Петербург, просить влиятельных лиц назначить его чиновником министерства внутренних дел - быть может, этот пост больше понравится родителям Лизы? Зимой в городе на Неве было мрачно. Надеждин снял комнату, обложился своими сокровищами - остатками погибшего счастья: «ее журнал, ее письма, ее косыночка, ножик, Ламартин, заветное кольцо, залог вечного соединения».
Шли дни, и заветное кресло в министерстве перестало казаться Надеждину такой уж удачной идеей: «Большой свет не принимает чиновниц в свои гостиные… - писал он Лизе. - Ужасная бедность предстоит нам. Идеал нашего благосостояния пока тот, чтобы не умереть с голоду… Я ничего, я привык ко всему. Я начал жизнь мою босиком… Но ты… О! ужасно!»
В поисках решения Надеждин отправился за границу, чтобы «проклятая ржавчина профессорства совершенно слезла с него», ничего особенного не придумал, через полгода вернулся в Москву и узнал, что родители увозят Лизу в Испанию. Больше он никогда ее не видел. До конца жизни Надеждин обитал «в раю воспоминаний» и рано скончался - в полном одиночестве.
А Елизавета вышла замуж за обнищавшего французского графа, который быстро спустил все ее состояние и бросил жену в Москве с тремя детьми без средств к существованию.
Надеждина на свете уже не было. Елизавета вспомнила его литературные уроки и сама взялась за перо. Ее произведения, изданные под псевдонимом Евгения Тур, пользовались большим успехом. Толстой хвалил Елизавету за превосходный слог, а Тургенев отмечал: она «поразила всех своей искренностью, неподдельным жаром чувства, какою-то стремительностию убеждений и благородным мужеством души, оставшейся юной под ударом горя, не впавшей в болезненную грусть».
Читайте также:
Автор статьи — писатель и журналист Анна Пейчева
Новая книга автора — «Радости и горести Александра III»
Уникальный архив — в подписке Дзен Премиум
Живая история каждый день — «Уютная история» в ВК
Не пропустите новые уютные истории — подпишитесь на канал!