— Пап, а можно сегодня ты заберёшь меня пораньше? — спросила Катя, запивая завтрак водой.
— Посмотрим, — сухо отозвался Пётр.
Он не любил, когда дочь задавала вопросы с утра. Утро было временем молчания. И тишины. Особенно теперь, когда в доме появилась Ольга Михайловна. Катя уже знала, что означает «посмотрим». Это значит: «Нет, не сегодня», «не до тебя», «вспомнил бы я, что ты вообще со мной живёшь».
Ей было десять, и с каждым месяцем становилось всё понятнее, хотя папа говорил, что она ещё маленькая и ничего не понимает.
Когда мама умерла три года назад, Пётр потерял смысл жизни и опору. А через год он начал приходить домой всё позже, пахнуть дорогим парфюмом, в холодильнике появились блюда, названия которых Катя не могла выговорить. А потом в доме появилась она.
— Я попросила не есть курицу руками! — с раздражением крикнула Ольга Михайловна размешивая в чашке пену, в которую только что налила миндальное молоко.
— Простите, — тихо сказала девочка.
— «Извините», а не «простите». Мы не на базаре.
Ольга Михайловна была женщиной, которую Пётр называл «вторым шансом». В городе она владела двумя магазинами элитной одежды, жила в частном доме с дизайнерским интерьером, у нее даже водитель был!
Пётр же был обычным электриком на складе, но теперь — «помогал по бизнесу». Сам он так говорил, хотя чаще сидел молча с ноутбуком, будто что-то проверяя. Ольга привезла в дом чистоту, правила и ненависть к животным детям.
— Петь, я не понимаю, почему она ещё здесь.
— Кто? — Пётр сделал вид, что не понял.
— Катя. Ребёнок, к которому я не чувствую ни любви, ни желания воспитывать. Я не суровая женщина, Петь. Просто она мешает.
— Ну… Это моя дочь.
— А я твоя жена. А у меня аллергия на шерсть, невоспитанность и на капризы. Хочешь, чтобы мы поехали на море летом? С ней — точно не получится. Пётр молчал. Он любил комфорт. Он устал от бедности. Устал от того, что его никто за человека-то не считал! Устал, что в магазине смотришь на ценники, а не на товар. Ольга показала ему другую жизнь: там был достаток, смузи на завтрак, а в отпуск можно было ехать без кредитов.
Катя же оставалась якорем. Напоминанием. Обузой. Иногда ему казалось, что девочка специально растет похожей на мать. Такой же взгляд синих глаз, такой же тонкий рот. Она будто проверяла, выдержит ли он.
— Ей будет лучше в интернате, — однажды сказала Ольга. — Там воспитатели, дети, свежий воздух, режим. Что ей делать здесь, где взрослые люди решают свои дела?
— Интернат — это приют.
— Назови хоть приютом, хоть домом творчества. Главное — комфорт для всех.
В ту ночь Пётр долго лежал в постели, глядя в потолок. Катя спала в соседней комнате, с тем самым плюшевым ежом, что подарила ей мама.
— Пап, а можно мы съездим в зоопарк, как раньше?.. — спросила Катя, когда они шли по улице.
Пётр даже не замедлил шага.
— Катя, мы живём по-новому. Хватит фантазировать. Ольга запрещала Петру «портить девочку». Так она говорила. И Пётр старался быть твёрдым. Он даже перестал слушать, как дочка рассказывает про школу. Всё равно ведь всё одно и то же — контрольные, дразнилки, оценки. Зачем ему это?
Зато с Ольгой было легко. Она вызывала в нём гордость. Её уважали, её слушались. А он сидел рядом на ужинах с её друзьями, пил вино и кивал.
— Как хорошо, что я тебя вытащила, — говорила Ольга, обнимая. — Из этой жизни, из нищеты, из бытовухи.
— Я благодарен, правда, — твердил он.
— Тогда сделай следующий шаг.
Катя всё чаще сидела одна. Читала сказки, в которых злые мачехи гнали сирот, а потом получали по заслугам. Правда она сама уже не верила, что у неё будет хэппи-энд. Но книжки грели душу, как грел когда-то голос мамы.
— Что ты читаешь? — вдруг спросила Ольга, заглянув в комнату.
— «Двенадцать месяцев».
— Сказки вредны. Они учат жить иллюзиями. Вот вырастешь — поймёшь. В жизни нет фей. Только договорённости и выгода. Катя молчала. Только спрятала книгу под подушку. Ольга вышла и прошептала мужу:
— Она становится замкнутой. Ты уверен, что хочешь видеть рядом такого ребёнка? Пётр молчал.
Однажды вечером, когда Катя уже легла, а Пётр сидел в гостиной с бокалом вина, Ольга положила перед ним папку.
— Это анкета. Частная школа за городом. С проживанием. Условия лучше, чем дома. Учителя — носители языка.
— Но…
— Не перебивай. Я готова оплатить. Документы почти собраны. Осталась твоя подпись. Пётр взял папку. На первой странице было фото школы — белый фасад, резные окна, аккуратные клумбы. Всё выглядело как реклама идеальной жизни вашего ребенка.
— Она ведь не поймёт…
— А ей и не надо понимать. Ты родитель, ты решаешь. А я, между прочим, тоже хочу родить. Но не могу, пока в доме стресс. Пётр вздохнул. Он вспомнил, как Катя однажды пришла к нему — ей приснился страшный сон. Она плакала, признавшись: «Пап, мне кажется, мамы и не было вовсе… Я наверное родилась сиротой».
Петя жалел. Но ничего не смог сделать.
Он поставил подпись. Без звука. Как будто подписал квитанцию.
Катя узнала всё за два дня до отправки. Случайно, когда заглянула в кладовку и увидела новый розовый чемодан с биркой на ручке. Там было написано её имя. И название школы. Она не заплакала. Она просто долго сидела на полу, обняв старого плюшевого ежа. Вечером она сказала:
— Пап, а ты точно хочешь, чтобы я уехала?
Он смотрел в телевизор.
— Это будет лучше. У тебя будут друзья, кружки, учителя. Я навещать буду.
— А если мне не понравится?
— Ты привыкнешь. Все привыкают. Катя не стала спорить. Она поняла, что спорить — бесполезно. И тогда она написала письмо. Единственному человеку, кого она помнила из родни.«Тётя Надя, здравствуйте. Меня отправляют в школу-интернат. Я не хочу туда. Папа не слышит. Пожалуйста, приезжай».
Дверь хлопнула, как выстрел. В дом ворвалась женщина в пуховике, с румяными щеками и сумкой через плечо.
— Петька! Где она?!
Катя выбежала из комнаты.
— Тётя Надя! Они обнялись. Впервые за много месяцев Катя почувствовала что такое семья.
— Что ты здесь устроил, Петь? — строго сказала Надя, глядя на брата.
— Не вмешивайся, это не твоё дело.
— Как это не моё? Это дочка твоей жены, моей невестки, моей подруги! Ты спятил? Школа интернат?! Она ведь твоя дочь! Ольга вошла в гостиную.
— Я прошу вас вести себя достойно. Мы приняли решение как семья.
— Семья?! — Надя рассмеялась. — Ты и семья? Где ты была, когда Катя ночью плакала в подушку? Пётр сжал кулаки.
— Надя, не надо сцен.
— А ты уже всё сделал. Дочку свою сдал, как старую куртку.
— Она просто… мешает, — с отвращением сказала Ольга. — Я не обязана любить чужого ребёнка.
Надя выпрямилась.
— Зато я обязана. Потому что Юля просила. Потому что это — её сердце. И если ты, Петь, стал трусом, то хоть я останусь человеком.
— Уйди отсюда! — взревела Ольга. — Мы вызовем полицию!
— Вызывай, — усмехнулась Надя. — Пусть они и послушают, как родной отец выгоняет ребёнка. Думаешь, тебе это сойдёт с рук?
— Не сойдет. Опека просто заберет ее. Я придумала вариант, который будет удобен всем. Школа лучше, чем детдом!
Пауза затянулась. Пётр стоял посреди комнаты, молчаливый, сморщенный. На нём висели все его компромиссы, все «ради комфорта», все «она привыкнет». Он понимал, что это не жизнь. Это — трусость, в красивой упаковке. Катя стояла рядом с тётей, прижимаясь к ней и плача. Но сделать ничего не мог.
— Ладно, будем через суд решать вопрос.
— Хочешь ее забрать? Забирай! — великодушно сказала Ольга.
— Оль... — подал голос Петя.
— Молчи! Иначе я уйду!
— Папа, — вдруг сказала Катя. — Я всё понимаю. Не переживай. Просто… я больше не хочу жить там, где меня не любят.
Они с Надей ушли, не оборачиваясь. Чемодан Катя не взяла — его купила Ольга. Вместо него она несла рюкзак с книжками, ёжика и письмо маме, которое так и не решилась показать папе. На улице шёл мокрый снег.—Будешь жить у меня. Мы выиграем суд, понятно? — сказала Надя. — Я тебя в обиду никому не дам!
Катя кивнула, крепче сжав руку тети.
В доме стало тихо. Ольга листала журнал. Пётр стоял у окна. За окном было темно, как в его душе.
— Ну что ж, — сказала Ольга. — Значит, всё решилось.
— Да.
— Свободно стало, правда?
— Угу.
— И удобно.
— Наверное.
— А может ты хочешь вернуться к своей прошлой жизни?
— Нет.
Ночью он долго сидел у стола. Перед ним лежала старая фотография — он, Юля и маленькая Катя. Все улыбаются. Он понял: там был настоящий он. Но что толку греть воспоминания, когда впереди лучшая жизнь?
Прошёл год.
Тетя смогла оформить опеку над племянницей. Петру назначили алименты. Все были довольны.
Катя училась в обычной школе, помогала тёте по дому, ходила в кружок рисования. Её рисунки были яркие, полные жизни. Пётр однажды позвонил. Спросил, как дела. Она ответила:
— Хорошо.
— Ты меня простила?
— Мне всё равно, лишь бы алименты вовремя платил.
Он хотел услышать другое. Но безразличие ранило сильнее лютой ненависти.
Она не стала больше разговаривать, Петр услышал гудки в телефоне...
Ольга через два года ушла.
У нее был новый мужчина, более самостоятельный и подходящий ей. Пётр остался один. Он не пытался ничего изменить. Иногда он проходил мимо интерната по соседству. Смотрел на белые стены. И радовался, что его дочь живёт не здесь.