В стане было спокойно, разве что привычно звенело комарье, да беззлобно тявкала собака. Собака чуяла пришлых людей. Михаил Чевалков с супругой урожденные белые телеуты, пили чай на русский манер - за столом. В окне привычным чином умирал день. Закат уже окрасил черневую тайгу в темно-синие тона. Вековые кедры вытянули свои тени, опутав гранитные, поросшие мхом, скалы, склонившиеся над гремящей горной рекой. Когда-то давно прошли по этой дикой земле первые, безвестные ныне апостолы земли сибирской. Иное зерно их Благовестия склевали птицы, иное, не имея корня увяло, иное заглушило терние.
- Дьякши! – раздалось со двора, и Михаил вышел на порог. Во дворе стояли двое молодых парней, по виду – черневые тергешцы.
- Здорово, здорово! – Михаил широко улыбнулся, как принято было у горного народа. – Что нового?
- Да так, ничего, - переглянулись тергешцы.
- Много ли рыбы добываете?
- Ничего. Добываем. – пожали плечами гости.
- Откуда вы, и куда идете, братцы? - спросил Михаил, уже нарочно.
Теленгиты опять переглянулись. Тот, что постарше, сказал:
- Местные мы, отсюда пойдем в Чулышман. Есть хочется. Нет ли у вас сухарей?
- Есть, погодите, – кивнул Чевалков. - Я вам испеку рыбы: с сухарями есть ее хорошо.
Михаил, приготовил рыбу, когда пришлые поели, стал, по приличию, расспрашивать их:
- А какая у вас нужда в Чулышмане, что вы так торопитесь, и оставили добычу ореха?
Кедровая шишка в этих краях была главным промыслом. Тайга давала людям и дичь и древесину, но кедровый орех добывать было выгоднее всего.
Отозвался младший:
- Зимой у меня умер отец - дюмича[1] нашего зайсана[2], а у этого моего товарища умерла жена, ̶ для этого мы и плывем в Чулышман: там есть кам[3] Ниас: хотим привезти его, чтобы он очистил нечистоту наших юрт.
- А что у вас в юртах за нечистота? – сделал удивленный вид, Михаил, хоть и догадывался, каков будет ответ.
Ответил старший:
- У нашего рода есть верование, что когда умрет кто-либо, то в той юрте, где он умер, остается его нечистота, «алдачи» – «дух смерти» и он, говорят, возьмет еще душу, если его не изгонять при помощи сильного кама. Он может унести и всех остальных людей.
- Разве среди тергешцев не нашлось кама, который бы мог его выгнать?
- Во всей этой черни нет кама, который был бы так же силен, как Чулышманский кам Ниас, - отозвался младший.
Чевалков понял, что пора действовать. Отхлебнув чая, он произнес:
- Бог Иисус Христос, Который мог создать небо и землю, Он один может очистить человека от скверны и изгнать от него беса; кроме же Его, никакой кам человека очистить не может!
- Да ведь наши камы, когда изгоняют бесов, тоже призывают бога! – произнес старший.
- И какого бога они призывают? – улыбнулся Михаил.
- Отца всех богатого Ульгеня, а также призывают хозяина земли и воды.
Михаил чуть отстранился, придал себе суровый вид, и произнес:
- И воды и землю создал Господь – истинный Бог. Вы же взываете к тварным духам, что населяют Его мир. Они не боги, но самозванцы. Бог не земля, не небо, не месяц и солнце, – не гора высокая, не вода морская и что-либо такое, подобное этому. И землю, и воды, все видимое и невидимое, все живущее, все, что на этом свете есть, создал истинный Господь Бог в 6 дней и после всего сотворил отца всех народов Адама. Истинный Бог – Иисус Христос. Он всегда был, всегда есть и всегда будет.
Он замолчал, боясь, что отпугнул собеседников. Гости обменялись короткими взглядами, затем, тот, что помоложе, сказал:
- Вы мне расскажите об этом Адаме, которого вы назвали отцом всех людей. Я вам сегодня ночью поневожу рыбы.
Михаил почувствовал, как в груди разливается знакомое тепло. Стараясь не выдать этой своей радости, утаив улыбку он сказал:
- Если я поленюсь говорить Слово Божие тому, кто вопрошает о том, то мне будет грех, ибо Бог сказал: грядущего ко Мне не изгоню вон. Поэтому, если я поленюсь говорить Слово Божие желающему слушать его, то будет мне грех, а если кто, выслушавши слово, не поверит ему, то ему грех.
После он рассказал все, что узнал сам, в послушании у отца Макария – от Грехопадения первого человека, до Рождества Христова, о последних временах, воскресении мертвых и Страшном суде. Оба пришельца слушали его – старший с праздным любопытством, младший – сосредоточенно и серьезно. Рассказали они немного и о себе, оказалось, что молодого тергешцы звали Тибан, старшего – Чалом. Почти всю ночь они вместе ловили рыбу и говорили о Боге.
Уже рассвело, Чалом простился с Михаилом и отправился дальше к чулышманскому каму. Тибан же сказал:
- Сейчас я отправлюсь домой и через два дня я приведу сюда своих домашних. Вы побеседуете с ними о Боге.
Минул день, другой, третий. Михаил ждал, томился от промедления, а в перерывах между делами насущными, неустанно молился. Тибан явился на четвертый день, вместе с матерью, сестрой и младшим братом. Весь день прошел в разговорах, Михаил с радостью наставлял гостей в вере, а те слушали, изредка задавая вопросы. Утром Тибан объявил:
- Зайсан Орожок зовет меня к нему на помощь: как бы после люди не побили меня за то, что хочу креститься! Приходите после, за мной присмотреть.
Простившись с ними, Михаил, надевши ружье, отправился стрелять рябчиков на пашни, где местные жали ячмень. В поле трудились люди, всего человек тридцать. Иные из них орудовали серпами, иные в жизни не бравшие серпов в руки и по-старому, дикому своему обычаю, с корнями вырывали хлеб, и придавши к земле ногами, резали его ножами. За охотой и домашними хлопотами прошел день, когда солнце скрылось за горными вершинами, приплыла лодка. В ней сидели двое.
- Тебя с женой твоей зовет к себе Орожок, - объявил один. – Поедете ли к нему?
Вспомнив слова Тибана, Михаил сразу согласился. Они с супругой сели в лодку и переправились через реку. Косматые облака, почивавшие днем на горных отрогах, отяжелели и расползлись по берегу густым туманом. Сквозь сизую дымку просвечивалось бледное зарево – сонмище зайсана. Сойдя на берег, Михаил немедленно почувствовал запах вареного мяса, немытых тел и рвоты. Орожок устроил пир.
Вокруг огня собралось человек сорок, посреди шумного и пьяного этого собрания стоял треножник с огромным черным котлом, в котором шипело и клокотало удушливое варево из цельных костей животных. Зайсан тут же приметил Чевалковых и усадил подле себя на шердек[4]. Михаил принял из его рук мех с вином, и произнес, по обычаю:
- Вот мое приобретение, принял, выпил, угощайте этим других, - и, не пригубивши, однако вина просто добавил. – «Ярадыгар»[5].
Рядом тут же оказался молодой парень, принял мех и стал наливать вино и подавать собравшимся. Михаилу вспомнилось давнее: отец Макарий, устье Улалы, весна после Троицы. Он, шутя, сказал ему: «богатые люди на пирах вино пьют, а мы бедные на пиру будем чай пить, – потом прибавил, – если вместо вина будешь чай пить, то будешь здоров».
Теперь же Михаил вкушал мясо и вино - не из страха перед язычниками, но вспоминая Спиридона Тримифунтского, который потчуя гостя скоромной пищей ел вместе с ним. Собравшиеся тем временем жадно глотали вино и ели с больших деревянных блюд, не умывая рук. Другие, упившись, распаленные диким внутренним жаром принялись драться, похватали из костра головни, и били друг друга по бокам, что есть силы. Глядя на эту свару, Михаил смотрел спрашивал себя: «Люди ли это, или звери, которые живут и растут в поле?». Ему казалось, что самые лица этих людей преображаются в багровых всполохах костра: вот рыкающий барс слизывает с лапы горячий жир, вот росомаха с урчанием вгрызается в кость, вот два медведя схватились, казалось, не на жизнь а на смерть, рев их разносится на много верст вокруг. Так велика была природная сила этих созданий, так неукротима и свирепа, что Михаил невольно затрепетал. Почувствовал он, как закипает в жилах горячая кровь горного кочевника. Но стоило Чевалкову прочитать тихо молитву Царю Небесному, как языческое наваждение спало. К костру вышел молодой парень и запел:
- Как прекрасно золотое озеро
Со своим расстилающим белым туманом!
Как вкусна рыба его,
Которой кормит оно народ свой!
Как прекрасны горы его,
Покрытые сплошь черным лесом.
Как тучны стада зверей его,
Коими он питает народ свой!
Собравшиеся возле костра подхватил эту песню протяжно, вразнобой. Дерущиеся быстро успокоились, помирились и вновь принялись пить и есть, как не бывало. У иных были оторваны косы, у других от головней остались ожоги и синяки на теле, но никто ни на кого не держал обиды.
«Да нет, - сказал себе Михаил. – Не звери они, но малые дети, не имеющие в себе прелести и коварства». Воспользовавшись установившимся на пиру миром, он теперь пристально вгляделся в лица собравшихся. Ему вдруг вспомнился отец - тот, хоть и принял святое крещение вместе с Михаилом, вовсе не разделял его стремления к духовному служению. Он ревновал его к отцу Макарию Глухареву особой отеческой ревностью и при любом случае ставил Михаилу в укор дружбу с ним. Когда Михаил пожелал учиться грамоте, то он и вовсе пришел в ярость. «Довольно, если младший брат твой научится! – сказал он, и потряс бугристым заскорузлым кулаком, которым мог убить коня, - А ты знай свое дело: грамоте учатся ленивцы, – тебе лень работать; люди смеются над тобой и мне самому человека два говорили: «ты сына своего учишь лениться, вот он ходит к абызу!».
Когда Михаил сделался при отце Макарии толмачем, старик мало-помалу стал отдалять его от себя, и наконец, и вовсе погнал из дома:
- У тебя все «абыз» на уме! – сказал он, - Ты к нему постоянно ходишь, а дела хорошенько не делаешь, теперь отойди от меня и живи особо.
Михаил не привык сдерживать слезы, и от этих слов разрыдался:
- У меня нет ни дома, ни хлеба, куда я пойду? Дай мне, по крайней мере, чашку да ложку
- Ты молодой человек; сам найдешь себе хлеба и выстроишь дом. А если сам не сможешь, то выстроит тебе твой абыз. Уходи в этой шубе, в которой сидишь.
Михаил снял шубу и протянул отцу:
- Эта шуба не будет для меня хлебом и домом; возьми назад ее: вместо этого дай мне твое благословение.
Тут и старик не сдержался - заплакал. Он благословил сына образом Иисуса Христа, но больше ничего не сказал.
Михаил сидел и думал - то, что произошло с ним, может случиться и с Тибаном. Приняв новую веру он потеряет связь со своим сеоком[6]. Его изгонят, быть может предадут мукам, или даже убьют эти люди, считавшиеся прежде его родней.
Из раздумий его вывела супруга, Александра:
- Гляди – кажись, нашего Тибана сейчас бить будут.
И вправду – в сонмище опять началось оживление. Несколько разгоряченных выпитым мужчин окружили гостя Михаила, и говорили что-то быстро и громко, размахивая руками. Тибан, бросил взгляд на Чевалкова и закричал:
- Ради Бога на небе и царя на земле я хочу креститься, – они меня за это хотят бить! Ради Бога вступитесь за меня!
Михаил поднялся с шердека, вперил взгляд в собравшихся и сказал во всеуслышанье:
- Вы его не троньте; если вы побьете его, я подам бумагу в суд!
- Добром говорите! – кивнул Орожок. – Не троньте его!
Волнение вновь чудесным образом улеглось – иные из стужавших Тибана уселись на свои места, другие принялись обнимать и целовать его. «Как же переменчива натура этих людей, - подумал Михаил. – Как сменится ветер, гнев их обратится в умиление. Несть у них за что держаться, вот и летают от дурного к доброму как степное былье».
Облобызавшись с сородичами, Тибан поспешил скрыться из виду. Посидев еще немного, супруги Чевалковы отправились в свой стан. Здесь нашли они Тибана – тот босой лежал на земле.
- Сейчас за мной придут, - объяснил он. – Не отдавайте меня им.
И действительно – вскоре объявилась лодка, в которой было человек восемь местных, во главе с дюмичей Данилой.
- Тебя зайсан зовет, - сказал он Тибану сухо. - Обувайся скорей, ̶ пойдем!
Тот, облокотившись, смерил гостей тяжелым взглядом.
- Ночью добрые дела не делаются, - произнес он. – Если зайсан хочет видеть меня подле себя дюмичей, то почему прислал за мной целый полк? Не пойду я.
- Орожок зовет, - повторил дюмича. – если нужно - мы тебя свяжем и повезем!
- Вы хотите возбудить его против меня - за то, что я хочу креститься, – был ответ – не пойду я!
Тогда пришлые обступили Тибана, и попытались силой надеть на него обувь. Тот принялся сопротивляться и завязалась свара. Данила и вправду достал веревку, и тогда Михаил, понял какой скверный оборот приняло дело и позвал работников:
- Гоните их нагайками!
Работники тоже поднялись со своих мест и двинулись на незваных гостей. Те, увидев нагайки, бросились кто куда – кто в лодку в лодку запрыгнул, кто побежал по берегу.
- Неспокойный нынче день, - вздохнул Михаил. – Пойдем почивать, Тибан, сегодня они к нам уже не сунутся.
И вправду – остаток ночи прошел мирно, зато на другой день от зайсана пришло две лодки – всего на них было восемь женщин и четверо мужчин. Здесь были сестра Тибана и братья его. Когда пристали, дюмича Данила заговорил, но в голосе его уже не было угрозы:
- Ты, Тибан, человек полезный для общества. Мы тебя хотели поставить вместо отца твоего дюмичей. Но, кажется нам – ты решил удалиться от нашей кости. Покрестишься - и твое сердце станет для нас другим.
В глазах Тибана загорелись золотые искорки, он выпятил грудь и заговорил:
- Разве я умирать хочу, что удалюсь от вас и изменю расположение сердце моего к вам? Разве я после, крестившись, забуду вас и улечу, как птица и убегу, как зверь, от вас? Что вы плачете о мне?
Среди сородичей его началось страшное волнение. Иные из женщин осыпали его бранными словами, другие разрыдались и принялись причитать:
- С чего ты это, брат, вздумал креститься? Разве у тебя хлеба не доставало? Разве у тебя одежды не было? Или родные тебя обидели? На что ты осердился, оставляешь нас и хочешь креститься? Если ты в чем-нибудь нуждаешься, не скрывай, – скажи нам: во всех нуждах твоих мы поможем тебе, ведь вот здесь все твои родственники; разве тебе не жаль их? Оставь, брат, намерение твое.
- Я раз уже задумал… - произнес Тибан, не отводя от глаз, но помедлил, а когда заговорил вновь, голос его как будто треснул. – На небе – Бог, внизу – царь и вам уж меня к себе не возвратить. Лучше отправляйтесь домой и ко мне не приезжайте.
Сказал, а у самого навернулись на глазах слезы. Однако он утер их рукавом и сказал Михаилу:
- Ну, теперь посылай бумагу к священнику. Пусть приедет крестить нас.
Чевалков подивился увиденному, однако, не отступил от своего. Четыре креста достал он и возложил на Тибана, мать его и сестер. Родня их глядела на это в глубокой задумчивости. Почувствовал Михаил что и в сердцах их зародилась новая, незнакомая им прежде нужда.
Прошел месяц и приехали из Улалы отец Василий и отец Смарагд. Тибан наречен был Иоанном, а мать его Анной, сестра Евдокией, младший брат Симеоном. Вместе с ними крестилось еще пятеро родных. Михаил Чевалков, что был при этом таинстве, теперь уже и сам не сдержал слез. Понял он: упали, посеянные им зерна на добрую землю и принесли плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать.
[1] Демичи, дюмеча(у алтайцев) – заместитель, помошник главы рода.
[2] Зайсан(у алтайцев) – родовой глава.
[3] Кам – шаман, чародей и знахарь.
[4] Шердек – плотный войлочный ковер.
[5] Ярадыгар(алт.) здесь – «довольствуйтесь».
[6] Сеок(кость) – родовая общность у алтайцев и некоторых других тюркоязычных народов.
#история; #Михаил Чевалков; #Макарий Глухарев; #Алтайская духовная миссия;