3
Саша Алексеев родился в 1915 году. В четырнадцать лет поехал в город и поступил в школу ФЗУ. Обучаясь и работая на заводе, Саша ходил на курсы изучения немецкого языка, которые вёл самый взаправдашний немец, живущий в России ещё с дореволюционных времён. Саша делал серьёзные успехи, учитель его хвалил, говорил, что у юноши редкие способности к языкам. Уважал характер ученика, неоднократно приговаривая, мол, умеющий молчать и внимательно слушать, добьётся многого. Не прошло и года, как они стали общаться с Сашей исключительно на немецком.
В 1933 году Алексеева призвали в армию. Служил исправно, но и там он искал любые способы для совершенствования своего немецкого. Видимо, предчувствовал, что вскорости ему это знание ох, как пригодится. Но вот чувствовал ли он, что в эти грядущие времена ему придётся пережить? Кто знает…
Вернувшись после службы в город, работал на своём заводе. За то время, что его не было, куда-то сгинул учитель-немец. На осторожные вопросы осторожно отвечали: вроде как арестован…
А также Саша узнал (родные на службу ему об этом не сообщали), что отца чуть было не записали в кулаки за то, что, работая в колхозе, он ещё и промышлял охотой, и иногда продавал на рынке шкурки им же добытых зверьков и дичину. Слава Богу, обошлось...
Саша не прижился в городе: ему, деревенскому жителю милее были тишина лесов, просторы лугов и полей, таинственность болот, простой крестьянский быт. Его, потомственного охотника, неудержимо манил лес. И в 1936 году он вернулся в родное село. Женился. Через год появился на свет сын Гришутка.
Грянула война. Саша собрался, стал ожидать мобилизационную повестку. Чуть ли не все мужики уже давно отправились на пункты сбора, а про него как-будто позабыли. И только в конце июля повестка пришла. Но не в военкомат, а в райком партии. В дальней комнате, куда его проводил солдат, вооружённый винтовкой с примкнутым штыком, Алексеева ожидал майор в форме НКВД с тяжёлым, усталым взглядом. Чуть позже пришёл секретарь обкома. Один. Его Саша знал в лицо. Партиец непрерывно курил папиросы. Спереди его военный френч и брюки были обильно засыпаны табачным пеплом.
Саше сообщили, что он как человек, безупречно отслуживший срочную службу, ничем себя не скомпрометировавший перед советской властью, рабочий, пусть сейчас и колхозник, а главное — ценный кадр, отлично владеющий немецким языком — давно стоит на спецучёте в соответствующих службах. Ему, пусть пока человеку и беспартийному, партия поручает особое задание. Немецкие войска уже близко, положение на фронтах очень тяжёлое и вполне вероятно, что недалёк тот день, когда Брянский край будет оккупирован фашистами. Поэтому в Москве принято решение о создании мобильных диверсионных, партизанских групп для нанесения максимального ущерба противнику в его тылу. Проще говоря, объявляется партизанская война! И посему с этой минуты, сержант Алексеев А.И. поступает в распоряжение командира группы товарища /…../. Вопросы? Нет. Выполняйте.
Так Саша стал:
Разведчиком, сборщиком информации. Ему ли, мужику, для которого охотничий промысел, умение выслеживать и определять ценность добычи - главное дело жизни, это не по силам? А особенность его характера молчать и внимательно слушать очень и очень пригодилась ему в его военном, партизанском ремесле.
Связным. Он умел хранить тайну, разбирался в людях, и память его никогда не подводила. Кроме того Саша хорошо знал родной брянский лес, особенности его самых глухих мест, болот, мог пройти по любой топи, через любой бурелом быстро, тихо, незаметно. Этому искусству промысловика его с самых малых лет обучал отец.
Диверсантом. Опытному зверолову и ружьё порой без надобности: сноровка и знание повадок зверя — основное его оружие. Но и стрелок он, как говорят, был редкий...
Очень пригодился Саше его талант без особого труда осваивать иностранные языки. А безупречное знание немецкого помогало ему выполнять сложные задания, избегать опасных ситуаций. И в дальнейшем Саша, походЯ по Европам, как бы пОходя освоил и белорусский, и польский, и даже мадьярский языки.
А ещё Саша Алексеев был русским и любил Россию, любил свою Родину.
Эта любовь не имеет своей предметности, как любят утреннюю зарю, любят своё дело мастера, любят женщину. Это чувство как родниковая вода в плазме крови, о присутствии которой и её важности многие, возможно и не догадываются, но без которого человек не вправе себя считать настоящим, полноценным, состоявшимся.
Эта любовь держится на ярких и чётких воспоминаниях детства, каким бы трудным оно не было, которое, как комель на сосне, произрастая из подземных корней ушедших предков, даёт начало и опору мощному стволу и кроне всего дерева, всей жизни.
Так любят мать даже тогда, когда она бывает излишне строга, а порой и несправедлива к любящим её детям.
И ещё Саша любил Родину, сам, возможно, этого не осознавая, за то, что она давала ему возможность состояться как мужчина, даруя ему право защищать её.
Осенью пришли немцы. К этому времени уже были созданы опорные партизанские пункты в лесах и округе. Кстати, в Булгаковке, по причине её отдалённости, тоже поначалу планировали организовать временную партизанскую базу, но передумали: что в мирное время далеко, то в военное может быть опасно близко от механизированного врага.
Саша ушёл с группой в лес. Теперь Александр Алексеев на время перестал быть тем, кем был по паспорту, и стал партизанским разведчиком и связным с подпольной кличкой «Цапля».
Он и вправду походил на цаплю: носатый, длинноногий, сутулый, молчаливый, способный, нацелившись на добычу, долго выжидать.
Как воевал Саша Алексеев? Смирницкий сказал, что об этом можно написать целую книгу, и он, если позволит здоровье, когда-нибудь это обязательно сделает.
Алексеев («Цапля») обеспечивал надёжную и быструю связь как между отдельными отрядами, так и с подпольем в городах и посёлках. Информация, полученная и от подпольщиков, и собранная самим Сашей, помогала партизанам планировать операции, а с появлением устойчивой радиосвязи с Большой землёй несла исключительную ценность для командования советских войск.
Собирая эти сведения, Саша обрёл и отшлифовал новые для него навыки, правила конспирации. Мало того, у него появился талант, если можно так сказать, к мимикрии, умению быть незаметным не только в лесу, но и в городах и посёлках, где было полно фашистов. Даже будучи высокого, выделяющего его в толпе роста, Саша научился быть незаметным, не запоминающимся, отводящим чужие глаза от себя, ускользающим, как призрак. Возможно, так умеют все настоящие охотники. На случай встречи с патрулём, имея при себе ещё советскую справку о наличии у него хронической язвы, скрывая знание языка, скользил между немцами, прислушиваясь к их разговорам, собирал крохи информации, слухи, намёки, анализировал, делал выводы.
Однажды чуть не попался, когда пристроившись неподалёку от двух беседующих офицеров, позволил им поймать свой неосторожно-внимательный взгляд. Хорошо, что фрицы спешили по своим делам, и быстро ушли, указав на подозрительного мужика проходившему мимо солдату комендатуры. А солдат, к Сашиному счастью, то ли не понял сделанной в спешке команды, то ли просто поленился её исполнять, то ли сам торопился, но отделался тем, что угостил Сашу двумя ударами прикладом карабина, как говорится, от души.
Бывали случаи, когда Саша, сопровождая группу партизан на задание или возвращаясь с него, при проверке улаживал дела с патрулём. Одетый обычно в форму немецкого унтер-офицера и имея при себе или фальшивые, или трофейные документы, он, в зависимости от обстановки, разыгрывал отвлекающие сцены. То, угостит сигареткой и заведёт какой-нибудь разговор с проверяющим, а то начнёт орать визгливым голосом громко и без остановки, ругая и войну, и «проклятых партизан», и частые, бессмысленные проверки. Товарищи только диву давались, как, обычно очень молчаливому Саше, удавалось так достоверно превращаться в скандального и истеричного болтуна?
Ещё Саша в оружием в руках участвовал в боевых операциях, где дважды был ранен, был переводчиком при допросах немцев, рассчитывал и обеспечивал насколько было возможно безопасность маршрутов партизанским рейдам, и немало похлебал болотной водицы, выводя своих из окружения.
Но опыт, осторожность, трезвый расчёт, удачливость, в конце концов, всегда бессильны перед обыкновенным предательством. Однажды Сашу схватили прямо на явке. На допросе били сильно. Но он молчал, был спокоен и только отхаркивал сгустки крови. И скорее всего Саше суждено было погибнуть, и повесили бы его в самое ближайшее время, но в тот же день, точнее, ночь, он сбежал через лаз под стеной амбара, где сидел. Утром возле этой дыры немцы обнаружили свежие следы крупных собачьих лап…
Ни фамилии, ни имени, ни откуда попавшийся связник родом, в момент допроса немцы не знали. Только кличку «Цапля». Но разозлённые побегом, сопоставив факты и события, фашисты поняли, что упустили крупную «птицу». Хватали и допрашивали всех подозрительных, активизировали своих поисковиков, полицаев и агентов, везде были развешаны объявления с фотографией «бандита Цапли» и с обещанием крупного денежного вознаграждением за содействие в розыске. Больше месяца эти меры не давали результата, снова изловить «Цаплю» не удавалось. Но, видимо цепочка предательств продолжала работать, и в конце концов немцы узнали и имя, и фамилию, и название родного Сашиного села…
Тут Алексеев-Угрюмый вытащил из кармана кисет, показал его Смирницкому, мол, пойду покурю, накинул телогрейку и, спрыгнув со сцены, пошёл к выходу. Больше в зал он уже не вернулся.
Сергей Николаевич помолчал, грустно глядя вслед ушедшему и рассказал страшное.
Была весна, равнодушная к происходящему на свете и упрямо исполняющая своё извечное предназначение…Сияло радостное солнце… По-над речкой свистали соловьи...
К Сашиной хате в его родном селе подъехал крытый грузовик с двенадцатью солдатами, офицером СС и водителем в кабине, сопровождаемый двумя мотоциклами с пулемётами на колясках. Немцы, выпрыгнувшие из кузова, по команде офицера криками и выстрелами согнали в кучу жителей соседних домов и держали их под прицелом карабинов у ворот Алексеевых.
А два молоденьких, с пушком под носом голубоглазых солдатика вытолкали из дома жену Саши и его четырёхлетнего сынишку и поставили у ворот на виду у жителей. Один из пареньков с улыбкой поднял Гришу и подал матери, показывая, что его нужно прижать к груди… Прошла минута… Испуганный Гриша крепко обнимал маму... Внезапно солдаты, как по команде, перехватили стоящие у ног карабины и двумя одновременными выпадами ударили штыками в ребёнка, целя через его тельце в сердце матери… Мать с сыном упали, молча, без стонов и крика… А солдатики вытерли штыки о подол платья женщины, прикурили от одной зажигалки сигаретки и пошли себе, не торопясь, к стоящему поодаль грузовику...
Заканчивалась весна, по-прежнему равнодушная ко всему, происходящему на свете… Сияло радостное солнце… Многие соловьи перестали петь, обретя свои гнёзда и подруг…
В чаще, неподалёку от просёлочной дороги, немцы нашли полусгоревший грузовик, рядом с которым лежали трупы офицера-эсэсовца и одиннадцати солдат. Все они были застрелены. А к мощным стволам стоящих рядом сосен-великанш были пригвождены русскими трёхгранными штыками двое тех самых безусых, голубоглазых солдат. И пригвождены так крепко, что немцы изрядно повозились, снимая их со штыков. Других ран на телах не было. И хотя это место находилось аж в пятнадцати верстах от Сашиной деревни, немцы снова сложили два плюс два, и уже через три дня в село прибыл большой карательный отряд.
Пока автоматчики сгоняли всё население на стадион возле школы, солдаты, вооружённые огнемётами начали с того, что наспех заколотили окошки родительского дома Саши, затолкали внутрь мать, двух старших сестёр с тремя детьми, братишку-малолетку и тёщу, на глазах у которой погибли дочь и внук, отчего пожилая женщина совсем потеряла рассудок и прибилась в общей беде в хату к сватье. Отец Саши умер ещё в тридцать девятом. Каратели, заколотив и дверь, подожгли дом. И даже тогда, когда смолкли крики погибающих в этом аду, и в столбе искр рухнула крыша, они всё стояли с огнемётами на изготовку: а вдруг кто-то выбежит живой из этого пекла?
Потом огнемётчики ходили по селу, и пока автоматчики пристреливали тех, кто выбегал из жилищ или прятался там, они методично дом за домом подожгли всю деревню.
Одновременно оглушающим треском зазвучали сотни выстрелов из пистолетов, автоматов, пулемётов — это расстреливали загнанных в пространство между стеной школы и забором последних жителей деревни. Спаслись единицы. В основном юркие и перепуганные подростки. Сейчас этого села не существует: никто из приехавших на родное пепелище не захотел, не смог! снова ставить там свой дом.
Летом сорок третьего, когда наши войска вели бои уже на подступах к Брянску, в штаб вновь образованного Брянского фронта были вызваны командир партизанского соединения, начальник штаба, комиссар и… Александр Алексеев. Пересекали линию фронта на самолёте. Какая была поставлена задача командованию соединения догадаться было нетрудно: партизанам предстояло проводить диверсионные рейды по тылам отступающего врага и на границе с Польшей влиться в состав регулярной армии. А вот Саша в свой отряд так и не вернулся: ему вручили орден Красной Звезды, восстановили в звании сержанта действующей армии и назначили во взвод полковой разведки. Этот полк находился на острие наступающей дивизии, и сержант Алексеев, знающий местность, а также владеющий немецким языком, был там очень и очень нужен.
Стоял даже вопрос о назначении Саши командиром взвода разведки с последующим присвоением офицерского звания, но он отказался: какой, дескать, из меня командир? не умею я водить человеков. Но авторитет молчуна Алексеева во взводе да и в полку через короткое время стал заслуженно высок. И даже бывалые, матёрые разведчики, как и командир взвода, в дальнейшем всегда доверяли его негромко высказанному мнению, советам, слушались его указаний. Была в этом много пережившем мужике какая-то суровая, твёрдая сила.
Саша знал в подробностях, что случилось с его семьёй. Но даже те, кто рассказывал ему о трагедии, говорили: не надо, не ходи туда, там нет даже могилок, только кости и пепел...
Осенью сорок третьего года, после освобождения Брянска, Александр Алексеев в составе наступающих Советских войск рванул дальше, на Запад.
4
Со своим полком Саша воевал до Победы. Был дважды ранен, а в боях за немецкий город Дрезден ранен тяжело. И пока лечился, узнал, что представлен к награждению третьим орденом Славы. Вышел из госпиталя, а тут война и закончилась.
Его направили служить во временную военную комендатуру одного из районов Дрездена. Назначили офицером по поручениям (хотя и был он в звании старшего сержанта), переводчиком на допросах и разного рода встречах и для установления контактов с немецким населением. Также он числился помощником майора-снабженца при комендатуре. Этому важному майору был выделен персональный «виллис» с водителем.
Но не прошло и месяца, как Сашу арестовал СМЕРШ. За что?
Как-то раз, когда они с шофёром поджидали застрявшего в офицерской столовой майора, к машине подбежала взволнованная, плачущая молодая немка, которая знала, что Саша говорит по-немецки. С её слов он понял, что поблизости в руинах здания серьёзно поранился то ли о камни, то ли об арматуру её семилетний сын. Женщина умоляла о срочной помощи. Саша пошёл за немкой и через несколько минут принёс к машине кое-как перевязанного женской блузкой истекающего кровью мальчика. У того была сломана рука и кровоточила большая рваная рана на животе. Пока Саша наспех делал перевязку, ребёнок потерял сознание. Саша послал водителя к обедавшему майору за разрешением отвезти мальчика в госпиталь. Вскоре водитель вернулся и сказал, что майор категорически запретил использовать его персональную машину для помощи немцам, и отказался , выполняя приказ майора, вести машину. Тогда Саша, понимая серьёзность ранения пацана, силой сдвинул водителя на пассажирское сиденье, усадил женщину с сыном на руках сзади и, насколько возможно быстро, поехал в ближайший госпиталь. Немецкий пацан потерял много крови, но остался жив.
Майор же, отобедав и не найдя на месте своей машины, впал в ярость. А узнав подробности произошедшего, составил рапорт в СМЕРШ. В нём он сообщал, что «ст.сержант Алексеев отказался выполнять его приказ, с применением силы нейтрализовал личного водителя и угнал «виллис», чтобы помочь знакомой немке». Неподчинение старшему офицеру — серьёзный проступок, и Саша очутился в подвале комендатуры. И «пошла писать губерния»! Немка оказалась вдовой офицера вермахта, погибшего на Курской дуге, и Алексеев, оказывается, был с ней знаком. Мало того, обиженный водитель показал, что старший сержант время от времени носил немке и её сыну какие-то продукты, приносил от неё почитать немецкие книги, и он, водитель, совсем не уверен, что Алексеев не состоял с женщиной в «отношениях».
Саша молчал, коротко подтверждая почти всё, кроме «отношений» и избиения водителя. Майор добавил к рапорту крайне отрицательную характеристику своему помощнику. Мол, ст.сержант Алексеев исполнял свои обязанности из рук вон плохо, постоянно нарушал субординацию, а к нему лично относился неуважительно насмешливо. На допросе майор высказал сомнения, мол, ещё неизвестно, кем является Алексеев на самом деле, если документировано не доказано, что он на самом деле был партизанским связным?..
Начали «копать» дальше. Всплыла подозрительная дружба с репрессированным учителем-немцем, вспомнили и отца-подкулачника, и странную лёгкость, с которой Цапля сбежал из-под ареста в марте сорок третьего. Не помогали ни боевые ордена, ни отличные характеристики и свидетельства вступившихся за Алексеева, разведчиков-однополчан, ходатайство командира Сашиного полка. Да и Москва за два с небольшим месяца, пока шло следствие, почему-то никак на этот случай не отреагировала. А возможно информация о происшедшем в Дрездене не сразу дошла до того самого спецотдела, где были собраны вся подлинные данные на Сашу, его, так сказать, досье, и потому отдел вмешался с задержкой. Кто знает...
Как бы там ни было, в октябре Сашу отпустили, объявив строгий выговор за неуважительное отношение к старшему офицеру и направили в архив переводить немецкие бумажки.
За всё это смутное время не было никаких известий о судьбе ордена Славы, к которому Саша Алексеев был представлен. Возможно, Указ по какой-то причине так и не был подписан или в связи с происшедшем в СМЕРШЕ представление было отменено. Так думал Саша, но наводить справки, по своей всегдашней скромности не захотел. Да и устал Алексеев как-то в последнее время.
Но Указ существовал и орден ожидал Сашу. Правда был отложен в дальний ящик до выяснения всех обстоятельств дрезденского дела. А потом в суматохе послевоенных мирных проблем как-то о нём и подзабыли…
Саша недолго корпел в архиве. В начале сорок шестого подошёл срок его демобилизации, и он уехал в родные места. Хоть и поселился в Булгаковке, совсем для него чужой деревне.
И вот теперь стараниями Смирницкого награда нашла своего хозяина.
Рассказ писателя внимательно слушали притихшие в зале люди, и даже сидящие за столом покинули сцену только после того, как Сергей Иванович закончил.
Но Смирницкий в этот день с начальством не уехал, а пошёл домой к Алексееву. И за долгий декабрьский вечер Угрюмый дважды ходил к Головенчихе за поллитрой.
Сергей Иванович пробыл в Булгаковке больше недели, и даже новый год встретил вместе с Сашей. Порой ходил по деревне, разговаривал теперь с жителями запросто, но в основном везде неотступно следовал за Угрюмым. И даже когда тот работал, сидел неподалёку, опершись на костыль, вёл неторопливую беседу, задавал вопросы. Видать и в самом деле задумал писать книгу. К середине дня, когда Саша развязывал свой обеденный тормозок, Сергей Николаевич шёл обедать, отдохнуть да и записать кое-что в хату Угрюмого. И тогда до дома его сопровождали неизвестно откуда выскочившие Репейники.
На Рождество Смирницкий уехал в Москву.
После собрания отношения Угрюмого с односельчанами мало чем изменились. Он по-прежнему, не то чтобы сторонился людей, а старался не навязываться ни в друзья, ни в кумовья. И в колхозе, как и раньше, предпочитал по возможности работать один. Что поделаешь — характер! Правда теперь даже старики, которые раньше, поджав губы, неодобрительно косились в сторону Угрюмого, после известных событий первыми здоровались с ним, снимая картузы при встрече. И постепенно сошло на «нет» прозвище Угрюмый. Теперь деревенские и даже председатель стали всё чаще и чаще обращаться Алексееву уважительно «Александр Иванович».
Сашу хотели избрать в сельсовет, назначить звеньевым или там каким-либо счетоводом, даже в лесхоз звали на бригадирскую должность (как же, мол, так: герой, кавалер, а подсобный рабочий?), но он неизменно отмахивался. Секретарь райкома сам, лично, три раза приезжал в Булгаковку только для того, чтобы уговорить Сашу подать заявление на вступление в партию, и был неизменно расстроен и даже как-то возмущён, когда Саша говорил, мол, хорошо, я подумаю… но и только.
Алексеев, даже без приглашения, всегда приходил на заседания, посвящённые светским праздникам, а позже, когда и День Победы объявили праздником официальным, он, будучи усаженным вместе с другими ветеранами за стол президиума, сидел там молчком, краснея залысинами, словно стеснялся своего «иконостаса».
Летом сорок восьмого подвели телефон и в район, и в лесхоз, от которого и до хуторов было недалече, и почту, когда на санях, когда на телеге, а летом на трофейном велосипеде возила молоденькая, шустрая почтальонша Катя. Появления «партизан» она уже, как и все деревенские, нисколько не боялась, да и видела, вроде бы их, только один раз на просеке, где были установлены столбы с проводами. Да и, к слову, со временем местные стали встречать «партизан» всё реже и реже...
Так что надобность в Угрюмом как и посыльном-почтальоне отпала. Но он по-прежнему то один, то с Репейниками часто уходил в лес. У Саши появилось ружьё, хорошая, надёжная «тулка», патронташ, как водится, но обычно он возвращался с охоты не с застреленными, а с попавшими в расставленными им силки зайцами, лисами, болотной дичью. А ружьё он носил на случай встречи с расплодившимися за войну волками и не раз притаскивал в деревню на санях или на самодельных волокушах серые туши с оскаленными, застывшими мордами.
Волков и вправду после войны расплодилось что-то слишком много. Они стали наглеть, резать скот чуть ли не в центре деревни, и даже, забегая во дворы, убивали домашних собак. Особенно зимой.
И жители звали Сашу не только тогда, когда случилось несчастье, но и когда просто обнаруживали волчьи следы неподалёку от дома.
Саша уходил с Репейниками по следу, и часто через короткое время люди слышали в лесу неподалёку сначала короткий яростный лай собак, а за ним одиночный выстрел. Если волк был один. Саша по-прежнему стрелял метко.
Время от времени именно Угрюмому, поручали, как ни странно, организацию облав на волков с местными и областными охотниками.
Но это было потом. А в апреле того самого памятного года Угрюмый снова несказанно удивил жителей деревни: он совершенно неожиданно, так сказать, без заметных и замеченных ухаживаний,.. женился! На той самой учительнице Лиле Сергеевне, смешливой хохлушке с ямочками на щеках и тяжёлым пучком каштановых волос на затылке, который она заплетала, когда старалась казаться постарше и выглядеть строгой в глазах своих учеников.
Красивая молодая женщина, фигуристая, с чудесными карими глазами и роскошными волосами, она приглянулась многим мужчинам и в деревне, и в самом районе, но отказывала всем даже в ухаживаниях. А вышла замуж за Сашу Алексеева. Чем её очаровал этот длинный, почти седой, с заплешинами на голове и в самом деле угрюмый мужик — местные некоторое время совсем не понимали.
Начали гулять всякие нехорошие сплетни, типа, выскочила замуж за орденоносца, знаменитого теперь человека, вот и будет теперь «кавалершей»…К тому же Лиля тоже была не здешней, даже сиротой - её семья погибла где-то на Украине - и постоять за девушку было некому. Обижай — не хочу. Но это всё бы ничего, если бы злые языки не доходили в слухах чуть ли не до дури, мол, Угрюмый, как и его собаки, ведьмак, который и заколдовал бедную женщину.. И чего только в деревнях не выдумают!
Но, скорее всего, дело было в другом, и эти нелепые слухи невольно поддерживали в своей незлобной и горькой бабьей зависти деревенские вдовы, солдатки, несбывшиеся невесты, - все, не дождавшиеся погибших в войну солдат, и невесты нынешние, которым по вине той-же сволочи-войны, возможно так и не суждено будет стать жёнами и матерями...
После войны в деревню вернулась хорошо если пятая, ежели не считать пожилых, искалеченных, умерших в ближайшие годы от ран, часть ушедших на фронт и в партизаны мужчин. Подрастающие женихи, которых и самих-то было негусто, ходили гоголями и предпочитали, как и повелось на деревне, брать в жёны своих сверстниц или девушек себя помоложе. Выбор, так сказать, был для весьма богатый.
Ситуация грустная… Нет, это была беда! И женщины, уверившись в том, что им, скорее всего никогда не обрести любимого, семью, просто хотели рожать, растить детей и в материнстве найти своё счастье. Кто осмелится их в этом упрекнуть? Кто бросит камень?
Так после войны в деревне, да и как во многих городах и весях России, появилось немало детишек, официально отцов не имеющих, но своих отцов твёрдо знающих. Порой во двор к женатому мужику заходил кто-либо из малышни, иногда с совершенно другого конца села, и говорил отчётливо и уважительно: здравствуйте, папа! Те помогали детям, чем могли, жёны подкармливали неожиданную родню, хотя порой и их семьи жили впроголодь. Но люди ни матерей, ни подрастающих детей старались этим не попрекать, понимали: дело житейское, вынужденное. Бывало мужики уходили в новую семью, бывало особливо бойкие бабы их «подлавливали на сладком», а бывало и совсем молоденьких парней женщины, так сказать, провоцировали на грех. А что делать: природа требовала своего.
Но часто бывало и так, что одинокая женщина приходила с гостинцами и бутылочкой в полную, благополучную семью и кланялась в пояс счастливой жене-хозяйке. Отпусти, дескать, своего ко мне на вечерок закусить, попить наливочки… Нахмурившись, хозяйка всё же приглашала гостью за стол. Потом, выпив слегка, обе женщины, как водится, недолго плакали, вытирая слёзы и губы уголками платка. А когда гостья уходила, хозяйка, погодя, говорила мужу: сходи уж, жеребец племенной, к Марии, утешь бабу…
«Подкатывали», так сказать, женщины и к Алексееву. Но тот, как обычно, молчал, слегка улыбался да виновато пожимал плечами, мол, простите, коли что не так, что не оправдал ваших ожиданий... И, как оказалось, ждал свою Лилечку.
А что ордена и молодость девушки здесь не при чём, убеждались все, хоть раз увидевшие их вдвоём. Часто на вечерней заре они шли, прогуливаясь и не торопясь по деревне, и на вид гордые и спокойные Репейники с двух сторон сопровождали их. Невысокой, по плечо Саше Лиле, было несколько неловко держать мужа под локоть, и потому она держалась или за карман его пиджака, или за ремень гимнастёрки. А Саша, положив ладонь ей на плечо, часто наклонялся к супруге, что-то говорил и улыбался.. А улыбался, порой, так широко, что в пору было кликать Угрюмого уже не угрюмым, а щербатым: при улыбке у него обнаруживалось с левой стороны рта отсутствие трёх зубов, выбитых ещё в гестапо.
И в их взглядах друг на друга не было никакого позёрства перед сидящими на скамейках соседями, никакой фальши в жестах, никакого бахвальства: они просто радовались друг другу.
Саша приносил Лиле из леса то букетики ландышей, подснежников, а то ромашки, которых-то и перед домом было видимо-невидимо, но жене, значит, было важно, что эти ромашки муж принёс для неё именно из леса, то пучок ароматной земляники, а, было как-то, и маленького зайчонка, осиротевшего по вине охотника.
Соседи теперь часто наведывались к Алексеевым, Саша встречал их радушно. А Лиля, та просто светилась от удовольствия показать гостям, как у них всё замечательно. И никогда потом люди не слышали в этом доме ни скандальных криков, ни женского плача, не чувствовали даже намёка на тягостную обстановку. Хотя и так, как известно, скрывать что-либо такое в деревне - занятие совершенно бесполезное.
Угрюмый даже как-то выпрямился, стал выше и стройнее, просто помолодел свиду. А чтобы не побриться или там сорочку какую засаленную — ни-ни! Да и Лиля следила за мужем, обихаживала. Так и жили в ладу.
Как-то уже летом после свадьбы два деревенских парня возвращались с утренней рыбалки. Было жарко, солнце двигалось к полудню. Плоскодонка тихо скользила по течению речки, слегка подправляемая веслом. И в расступившихся нешироко зарослях высокого камыша, на зеленеющем бережку ребята увидели Сашу с Лилей. Пара, увлечённая собой, рыбаков не заметила, да и лодка проскользнула быстро. Но парни успели разглядеть всё, что им запомнилось надолго.
На травке в одних трусах и сдвинутой на затылок фуражке стоял на коленках Угрюмый и, размахивая руками, что-то увлечённо рассказывал жене.., но это Угрюмый, ну его, неинтересно!
А вот напротив него, поджав под себя ноги, выпрямившись в талии и сложив на коленях руки, сидела улыбающаяся Лиля. В её длинных растрёпанных волосах запутались водяные лилии, видимо, бывшие совсем недавно заплетёнными в венок. И солнечные зайчики от речной ряби мерцали на её прекрасном, обнажённом теле…
Парни-рыбаки хотели было тихонько вернуться да посмотреть,.. подсмотреть, говоря неприлично. Но почему-то этого не сделали, уплыли восвояси. И когда, само собой, рассказывали об этом случае своим друзьям в деревне, то не употребили ни одного скабрезного, грубого слова, ни пошлого намёка, только повторяли: просто диво какое-то! Что твоя русалка! Ну, красивА!
В начале следующей весны у Саши с Лилей родился сын. Назвали Гришей.
А в 1953 году, после смерти Сталина, когда их маленькая дочка Ирочка уже вовсю таскала за хвосты Репейников, Алексеевы продали дом и уехали в Брянск. Как писала потом Лиля подругам в Булгаковку, Сашу вызвали для работы «по специальности»… Писала, что у них всё хорошо, дети растут, она учительствует, муж работой доволен, квартиру дали хорошую, просторную. Но Саша сильно тоскует по лесу. Часто уходит с ружьём далеко за Брянск, порой на сутки-двое. Она спокойно, понятливо ждёт. Но и сама скучает по Булгаковке, по соседям, по школе и своим ученикам, по дому у речки и лесу, по Репейникам и «партизанам», которых, правда, никогда не видала.
Репейники исчезли со двора утром в день отъезда Саши. Куда пропали — неизвестно, никто из больше не встречал. А может быть, собаки нашли себе нового хозяина в брянских лесах, суровых и таинственных. Кто знает?..
А за год до этого перестали выходить к людям и «партизаны». Но долго ещё местным, увидевшим издалека двоих незнакомых мужиков, будут мерещиться и кубанка с пилоткой на головах, и воронёные стволы винтовок за плечами. И деревенские мальчишки ещё лет двадцать, играя в войну, будут делить себя на «немцев» и «партизан-призраков».
Так что это было? Как объяснял эти происшествия военный корреспондент и писатель Смирницкий С.Н., когда рассказавшие всё в подробностях булгаковцы, хотели понять: так что же, в самом деле, это было? Явь или чертовщина какая?
Сергей Николаевич был военным корреспондентом долго, начал ещё с испанской и финской войн и закончил в Берлине. Наблюдал войну, так сказать, изнутри. Много чего повидал и знает, что в тяжёлой ситуации, между жизнь и смертью, солдаты, чтобы выжить без трусости и предательства, зовут себе на помощь и мамку, и Бога, а порой и дьявола, путь только он окажется, если и злым, то хоть по делу справедливым. И ведь не зря по многим фронтам ходила легенда о том, как в самый разгар боя, когда пули и снаряды летели густым, нескончаемым роем, по брустверу окопа спокойно и невредимо шла Богородица, наполняя сердца бойцов надеждой и отвагой. Да и кто теперь знает, какого ангела или чёрта призывали неслышно солдаты, матросы, чтобы он помог им выжить в бою, победить.
Ещё Смирницкий говорил о том, что война — это страшная, жуткая и непостижимая в своей нечеловеческой злобе вещь. И как трудно постичь в противостоянии ей силу и доблесть человеческой доброты и справедливости. А война последняя вообще должна оцениваться критериями воистину апокалипсическими. И в этом напряжённейшем противостоянии добра и зла, жизни и смерти из жесточайшего огня, из этого сплаве, как при химической реакции, выкристаллизовываются, выявляются силы как божественные, так и мистические. И хочется верить, что эти силы наши, природные, родные, и потому они помогут нам в нашей борьбе, защитят нас. Брянская земля, люди её пострадали в войну, как немногие другие в России. Столько жертв и потерь, столько боли и справедливой ярости, что кажется, будто это внутренняя воля и гнев всех живых и мёртвых соединились в единый полыхающий шар и поднялись к небу, призывая в союзники и защитники все возможные небесные и земные, лесные и болотные, подземные и морские, стоящие на стороне добра силы!
В конце Смирницкий сказал, что ему как коммунисту вроде как и не положено верить во всякую там чертовщину и мистику. Но он как уже достаточно старый человек, и вроде как человек мудрый, может признаться, что не знает, как это "булгаковское чудо" объяснит современная наука, но то, что на свете может быть «ВСЁ», знает теперь абсолютно точно.
- Дед, откуда у тебя эти темы? Ты же не воевал, родился уже после войны, да и война-то закончилась давным-давно. Так почему это так тебя волнует?
- Да, Марк, ты прав: я не воевал. Но воевал мой отец, твой прадед, и мама моя пережила немецкую оккупацию… И родился я через десять лет после Победы.
Но я помню… И тебе, внук, завещаю помнить...
К о н е ц
9 мая 2024 года
Автор: БелыйКрыс
Источник: https://litclubbs.ru/articles/55251-ugryumyi-lilja-i-oborotni-repeiniki.html
Содержание:
- Часть 1
- Часть 2
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: