- Эй! Кто тут? – я встряхнул мокрой головой и двинулся к берегу, будучи по пояс в воде.
Сидящего на прибрежном камне человека скрывала ночная тьма и плети плакучей ивы, спадающие до самой воды. Очертания фигуры показались мне знакомыми…
- Не призна́ю никак, кто тут?
Мой оклик сызнова остался без ответа. Человек упрямо продолжал молчать, вычерчивая что-то палкой на песке. И вдруг...
Внезапная боль сжала мои виски, будто кузнечными тисками. Сделав пару шагов, я застыл в воде, словно вкопанный, и невольно зажмурил глаза. Сидя за праздничной трапезой в избе Ладиславы, я испытал нечто похожее, однако нынче меня прихватило сильнее во сто крат.
- Ух… как… же… больно… да что ж это…
Я сделал над собой усилие, волоча ноги к берегу, и, наконец, увидал, кого скрывала ночная темнота… сердце мое дрогнуло, перед глазами все поплыло. Я не сдюжил и повалился на влажный песок, пахнущий тиной. Разум окутала темнота…
Темнота властвовала надо мной долго. Дюже долго… но она была пустой, слепой и безмолвной. А затем…
-… сынок, сынок, очнись! Ох, да что ж за напасть очередная на нас обрушилась?! Велимир, родной! Слышишь ли ты меня?
Взволнованный голос матери воротил меня из небытия. Я издал нечленораздельный стон, и мать оживилась, запричитала сильнее:
- Ох! Пришел в себя, никак! Сынок! Слава богам!
С трудом я разлепил веки… немало усилий мне потребовалось, дабы осознать, что лежу я в горнице, в родной избе… надо мной склонялось лицо матери – неясное, расплывчатое. В окошко струился солнечный свет…
Мать говорила что-то еще – быстро, обеспокоенно, но голос ее отзывался в моих ушах болезненным эхом. Я чуял себя разбитым, а голова гудела, будто я давеча перебрал хмельного. Хотя прежде подобного со мной и не случалось, я догадывался, что могут испытывать поутру почитатели крепкого пития. Примечал я подобное и за отцом…
- Что… приключилось? – с трудом разомкнул я уста.
- Ох, сынок! – мать утерла слезы. – Али запамятовал? Отправился ты от Лютана на реку купаться. Ждали, ждали мы тебя дома – а не пришел ты. Кинулся отец за тобою, на берегу сыскал: лежал ты в забвении! Ох, и напужал же ты нас!
Она прижалась губами к моему лбу, покрытому испариной, и облегченно вздохнула:
- Слава богам! Кажись, жар-то утих… как же так, Велимир? Что стряслось-то с тобой? Али помолвка в доме у Лютана эдак тебя подкосила?
Помолвка… и впрямь! Мысль об этом полоснула по сердцу острым лезвием. Где же нынче Ладислава? Прознала уж, небось, о моей немочи…
Мать, будто услыхав, о чем я помыслил, сказала:
- Лютан с Ладиславой с утра уж пороги обивают! Насилу выпроводила их. Сейчас отца с сестрицами со двора кликну.
- Погоди… - с трудом проговорил я. – А что со мною было… пошто упал я…
- Я того не ведаю! – жалобно всхлипнула мать. – Вестимо, дурно тебе стало! Ты же весь день давеча сам не свой был! Вот и захворал…
- Ничего… жив я… голову уж отпустило…
- Ох, как худо, как худо нам без Веданы-то нашей! – воскликнула мать. – Было кому подсобить в тяжелые дни, от недугов избавить! Нынче как быть? Али сам со своими хворями справляйся, али вовсе помирай!
- Скажи… - пробормотал я. – Не было кого чужого на реке, когда сыскали меня?
- Кого это – чужого? – испугалась мать.
- Ну… человек был там какой али нет?
- Одного мы тебя сыскали! Чего это ты, сынок? Али привиделось сызнова чудо какое?
- Видал я… человека…
- Ох, Велимир, - покачала головой мать, - не по душе мне все это! Пошто же тебе всякий раз люди мерещатся там, где их быть не могло? Да еще и чужаки. Помнится, когда впервые ты в лесу потерялся – еще мальцом, на купальскую ночь – тоже твердил, будто охотник какой-то тебе встретился. А в день той проклятой охоты с Самохой, когда в яму ты провалился. Тоже ведь человек тебе привиделся, за которым бежал ты по снегу!
- Так и было… но главное… это был все тот же человек… в том не сомневаюсь…
- Как так?! – не смекнула мать.
- Голос я его слыхал всякий раз… один и тот же голос… я хорошо запомнил его еще с купальской ночи… так вот что я молвлю: нынче ночью я этого же охотника на реке и видал…
- Окстись, сын! – испугалась мать. – Быть того не может! Откуда у нас чужаки-то в деревне? Отродясь никто к нам не захаживал! Да и как можно, чтобы тот же самый человек тебе повстречался! Столько зим минуло…
- А ежели это не человек? – проговорил я заплетающимся языком.
Мать несколько мгновений молчала, а затем отмахнулась от меня, как от назойливой мухи:
- Что ты, что ты, Велимир! Экая небыль тебе в голову лезет! Кто ж это, по-твоему, ежели не человек?
- Может, дух чей… - собственные слова казались мне нелепыми. – Дух кого-то из наших предков… авось, оберегает он меня от чего-то… является в мгновения опасные и трудные…
Мать недоуменно воскликнула:
- Да что ты, сынок! Нынче не дни поминовения, дабы предки нашего Рода из Нави являлись! Твой дед ушел к праотцам уже много зим назад и ни разу с тех пор ни я, ни моя мать его даже во снах не видали… братьев у меня не было… а другой твой дед, Будая отец, едва дождался твоего рождения, и вскоре помер… да и не охотниками они были! Один – гончар, другой – древоделом слыл знатным. Пошто ж им в облике охотника тебе являться? Нет, сынок… привиделось тебе, не иначе.
- Да как же! – с горячностью воскликнул я и порывисто сел на лежанке. – Пошто не веришь мне?! Его я видал давеча, того же охотника, что в лесу мне прежде встречался!
- Тише, тише, сынок! – мать обеспокоенно уложила меня обратно. – Что это с тобою?! Эдак и свихнуться недолго! Ну, положим, на речке ты мог не разглядеть в темноте, кто сидел под ивой. Мало ли кто из деревенских. А прежде, в лесу… да чего токмо не померещится-то человеку, когда он отчается спасение свое сыскать!
- О, боги! Пошто не веришь мне, мама?! Внемли: не на хмельную голову я все это видал и не причудилось мне! Сказываю, как взаправду было!
- Ежели и так, чего всполошился? Ложись, тебе нынче отдохнуть надобно…
- Значится, не веришь мне…
- Пойду-ка отца да Лелю с Полелей кликну: обрадую, что очнулся ты.
- Погоди! – я схватил мать за руку. – Послушай меня! А коли я настоящего своего отца видал, а? Что, ежели это Светодар был? Кровный отец мой?
- Да что ты! – испугалась мать. – Я ведать не ведаю, что с ним нынче… помер, вестимо… и мыслить о том не желаю: отцом твоим Будая почитаю, ибо он взрастил тебя и на ноги поставил! А что до Светодара… я ничего толком про него сказать не могу… и тебе это известно, Велимир. Молода я тогда была, глупа, жизни не ведала…
- Каков он из себя был? Расскажи сызнова, мама! – молил я.
- Горько мне вспоминать об этом, Велимир! Не трави ты мою душу.
- Прошу!
- Да что сказывать… походил он на охотника, да токмо одежа его больно диковинна была. Пояс чудно́й в памяти у меня остался…
- С узорами и каменьями?
- В лунном свете особо не разглядишь: я ведь токмо по ночам с ним и видалась. Но богато пояс был разукрашен…
- А очелье? Сказывала ты, очельем лоб его был перетянут, да не простым…
- Велимир! – перебила меня мать. – Довольно уж об этом! Нынче тебе покой надобен. Коли так желаешь сызнова о Светодаре потолковать, то сделаем это, как на ноги станешь! Токмо ничего я тебе иного не поведаю…
Она встала, вышла из горницы и вскоре воротилась с отцом и сестрицами. Домашние окружили меня, забросали вопросами…
Вскоре отец ушел в гончарню, а сестриц мать отпустила с другими девками на луг сбегать, за деревню. До самого вечера я лежал, не смыкая глаз: в голову лезли мысли одна другой невообразимее. И вдруг меня будто что-то изнутри толкнуло: я припомнил, что человек на берегу, тот охотник, чертил палкой на песке какие-то знаки.
- И взаправду! Сыщу следы на песке, и докажу, что мне это не привиделось! – подскочил я.
Мать, которая суетилась возле печки, всплеснула руками:
- Сынок! В уме ли ты?! А ну, ложись! Еще не хватало, дабы жар сызнова поднялся! Тебе отлежаться надобно, на ноги скорее стать!
- Да нету у меня никакого жара! Я припомнил, припомнил, что тот охотник палкой на песке что-то чертил! Сбегаю на берег, гляну: тогда уверуешь в мои слова! Был он там! Был!
- Велимир, - строго произнесла мать. – Довольно нести околесицу. Кто бы там давеча на берегу ни сидел, нынче что в этом проку? Мне твоя горячность ой как не по нраву!
Но я не слушал ее. Спешно натягивая на себя рубаху и подпоясываясь, проговорил:
- Не малец уж я, дома отсиживаться! Нету мочи лежать: покою мне все это не дает! Мигом ворочусь, не пужайся.
И, невзирая на оклики матери, я выскочил вон. До речки удалось добраться быстро: я прошмыгнул коротким путем. Оказавшись на том месте, где давеча состоялось мое ночное купание, я ощутил приступ внезапной тревоги. Взгляд мой быстро сыскал камень, на котором я видал сидящего охотника.
Подойдя ближе, я так и обмер: на песке, прямо возле камня, взаправду были начертаны диковинные знаки! Вряд ли подобные узоры были делом рук наших деревенских мальцов. Обыкновенно, они оставляли на берегу токмо следы босых ног али вырытые в песке причудливые ходы и запруды.
Я присел на камень и постарался уразуметь, что начертал чужак, кем бы он ни являлся. Знак-то, по правде молвить, был токмо один, зато повторялся аж несколько раз. То был круг, посередине которого находился предмет, похожий на наконечник стрелы, токмо с ровными сторонами. Внутри этого предмета была начертана кривая линия, напоминающая змейку. Что это все означало, я не мог взять в толк.
Воротившись домой, я застал там Лютана и Ладиславу. Отец еще находился в гончарне, а мать с сестрицами собирали на стол к вечере.
- А-а-а, вот и жених явился! – крякнул Лютан, хлопнув себя по коленке. – Чего, дурная голова ногам покою не дает? А Клёна сказывала, хво́рый ты! Аж не пускала на тебя взглянуть поутру.
Ладислава подскочила ко мне, ощупала лоб:
- Велимир! Ты пошто на реку пошел?! Жар ведь у тебя!
Лютан тоже поднялся мне навстречу и, раскинув объятия, притворно-радостно воскликнул:
- Ну, вечер тебе добрый, мо́лодец! Гляжу, никак, полегчало! Ты, дочка, эдакой перемене не дивись: то у жениха твоего в порядке вещей! Когда выгодно ему - он на немочь ссылается, а, как хвост прижмет надобность какая - так сразу и здоров!
- Будет тебе, Лютан! – с укоризной произнесла моя мать. – Всю ночь Велимиру дурно было, а днем отпустило, слава богам. Воздухом он подышать вышел: залежался в душной избе.
- Воздухом! А на дворе, что же, не дышится?! – едко усмехнулся Лютан.
Я сжал зубы:
- Надобно было – пошел на реку. Утерял я там давеча кое-что.
Не глядя на Ладиславу, я прошел к столу и уселся на лавку. Дочь Лютана тут же примостилась со мною рядом, прижавшись как можно плотнее.
- Ну, так где же Будай? – развел руками старейшина. – Вечерять-то сядем нынче?
- В гончарне он, вестимо, - отвечала мать. – Нешто не ведаешь?
- У тебя, гляжу я, горшок с похлебкой уж дымится! Пирог дюже лакомо зарумянился. Пора пришла за вечерю приниматься.
- Погоди, Лютан! – возразила мать. – Как без Будая-то начинать?
- Так где ж он запропастился? – напирал старейшина. – Эдак с голоду помереть недолго! А ну, разливай-ка похлебку.
Он бессовестно бухнулся на лавку во главе стола, схватив кусок пирога. В это самое мгновение дверь горницы отворилась и на пороге показался отец. В мокрой, перепачканной глиной рубахе и взъерошенными волосами после умывания на дворе он выглядел уставшим и хмурым.
- Лютан? Ладислава? Вот диво!
- Чему дивишься, сват? – старейшина без малейшего смущения принялся за похлебку. – Вечерю мы с вами решили разделить. Сын-то у тебя, гляди, на ноги уж стал!
Отец переглянулся со мной, затем – с матерью, и молча прошел за стол. На лице его читалось легкое недовольство.
- Что ж, - промолвил он, - меня уж в этом доме и не дожидаются к трапезе?
Мать хотела было возразить, но Лютан перебил:
- Семеро одного не ждут. Больно долго ты уж в гончарне возишься.
Я сжал под столом кулаки до боли в костяшках. Ненависть к старейшине сызнова накрыла меня с головой. Вести себя в чужом доме – в нашем доме – как у себя в избе, было для него в порядке вещей. Лютан всячески пытался показать, что он главный и на деревне, и за нашим столом, не являясь при этом истинным хозяином.
«Пошто ж отец-то молчит?! – недоумевал про себя я. – Когда ж слово свое молвит, ведь он же – глава семьи!»
Вопреки моим ожиданиям, отец бросил недовольный взгляд на мать, а не на Лютана, и с раздражением хлопнул по столу:
- Пошто, Клёна, пирог с грибами состряпала, ежели я просил с луком?!
Мать недоуменно произнесла:
- Так… с грибами-то ты обыкновенно с радостью едал! Я и помыслила…
- Чего ты помыслила? Коли велено было – с луком, значится, эдак и надобно было делать!
Сестрицы притихли за столом, напуганные внезапным приступом гнева отца. Мать, раскрасневшаяся от досады, нашла в себе силы утихомирить его:
- Будет тебе браниться! В иной раз с луком состряпаю. Ты похлебай-ка горячего – авось, и с грибами распробуешь.
- Ладен пирог, ладен! – крякнул Лютан, оторвавшись, наконец, от плошки.
Было видно, что ему доставляет тайное удовольствие созерцать эту перепалку.
- Во здравие, - кивнула ему моя мать.
Отец, прожигая ее взглядом, отхватил кусок пирога. Лютан продолжил подливать масла в огонь:
– Мастерица ты, Клёна, пироги печь – ох, мастерица! В дом бы мне эдакую хозяюшку – горя бы не ведал!
Отец закашлялся, и тут я смекнул, в чем дело. Его разбирала досада не на то, что Лютан бессовестно хозяйничает за столом, а на расточаемые старейшиной похвальбы матери. Ревность снедала отца пуще прежнего, когда он заставал будущего свата у себя дома. Вестимо, ему казалось, что и мать привечает Лютана с охотою.
Я постарался переменить разговор и стал сказывать о вещах совершенно посторонних. С трудом, но мои неловкие попытки возымели свои плоды: беседа потекла ровно, и отец понемногу успокоился.
Само собой, при Лютане и Ладиславе я не собирался толковать о диковинных знаках на песке. Не желал я и делиться этим с отцом: вряд ли мои домыслы обрадовали бы его. Потому я порешил отложить разговор с матерью на потом и никому покамест ни о чем не сказывать.
Ладислава, весь вечер искавшая моей теплоты, осталась хмурой и недовольной: не удалось ей вытребовать от меня пусть и нечаянную ласку. Мать умудрилась выпроводить нежданных гостей пораньше под предлогом того, что мне надобно отлежаться, дабы хво́рь не воротилась сызнова. Едва старейшина с дочерью покинули наш двор, отец сбегал за бражкой и наполнил себе чарку. Мать с негодованием воскликнула:
- Да что ты, Будай! Опять за старое принялся?! Назавтра в гончарню тебе!
- И пущай, - ответил отец, опрокинув чарку. – Коли пирога мне с луком не довелось вкусить, хоть в себя приду малость после трапезы со сватом!
- Пошто ты взъелся-то, Будай?! Али худо вечеря была состряпана? Пирог-то нынче недурен. Лютан, вон, за обе щеки уплетал.
- Лютан! – воскликнул отец, передразнивая мать. – Ишь, с языка у тебя он не сходит! Чай, дождаться нету мочи, когда сродниками с ним станете?!
- В уме ли ты… - упавшим голосом проговорила мать и вдруг побледнела, схватившись за край стола.
Леля испуганно воскликнула:
- Что с тобою?! Дурно, никак?
- Отпустит, - махнула рукой мать, и, поморщившись, поковыляла из горницы на воздух.
Отец, опомнившись, крикнул ей вслед:
- Не прилечь ли тебе?
- На воздух пойду! – отозвалась она. – На дворе посижу, сейчас оклемаюсь.
- Пошто ты мамку все Лютаном донимаешь, отец?! – не выдержал я. – Она чем виноватая, что покою он нам не дает?!
- Чем виноватая? – запыхтел отец. – Ответил бы я тебе, да при девках сказывать не след!
- Эх-х… - махнул рукой я и выскочил из горницы на двор…
Назад или Читать далее (Глава 35. Сокрытая истина)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true