.
.
.
Начал бы я свой небольшой очерк о неформальных поэтах сборника Круг, (касаясь одной из самых любимых книг в моей жизни, начиная с моих четырнадцати лет ), изданный в 1985 году, буквально с недавнего, очень радостного для меня события. Книгу эту прочитанную в далеких восьмидесятых, но затем, в ходе многократного перелистывания , очень истрепавшуюся и с тех пор для чтения неудобную ) я давно искал в разных старых букинистах, или на сайтах объявлений., искал безуспешно, пока неожиданно не нашел самый последний экземпляр этого сборника на Озоне , за символические триста рублей, и его тот час же заказа. На удивление .книга оказалась в хорошем состоянии. Не без волнения дома этот сборник открыл. Не без волнения потому, что помимо любимых стихов любимых авторов (как впрочем и замечательной прозы, говоря о Подольском, Улановской или Аксенове ), мне будто открылись полузабытые полустершиеся страницы моей жизни в 1985 году, когда мне было всего четырнадцать лет. Я хорошо помню, что бы за зима. И как то, в один из вечеров выходных дней мне принесли этот сборник мои родители. И помню, мама моя мне сказала мне примерно так. Дорогой Витя. Поскольку, ты очень увлекаешься модой, и большой модник, мы решили тебе подарить эту книгу стихов, в виду того, что это эти поэты сейчас считаются самыми модными в Ленинграде. Не все мы поняли в этих авторах, но может быть ты поймешь, несколько с одной стороны растерянно, а с другой, несколько иронично произнес мой отец. И оставив мне эту книжку родители удалились, оставив меня в задумчивости и одиночестве. Взяв ее в руки , я ее начал быстро листать, размышляя с какой станицы начать читать. Книжка была в мягком переплете с обложкой голубовато пасмурного, как ленинградское небо, цвета.
Может быть было бы странным с этого начинать, но в ту пору моих четырнадцати лет, (возраста человеческой и половой ломки) я и вправду был модником , и стремился к своему стилю в одежде и в прическе, прежде чем выйти во двор. В конце концов, что такое мода? Если не рассматривать чисто поверхностную сторону моды, мода выражает не только стремление к независимости, к «субъектности», (которая начинается со сферы эстетики, и чисто внешнего выбора себя), мода это и открытье взгляда Большого Другого, которым ты будто начинаешь себя мерить, некоего воображаемого Друга. Вышло так что моими большими другими, или лучше сказать воображаемыми друзьями и стали авторы замечательного сборника Круг, и тогда я даже не предполагал, что некоторые из них станут впоследствии мне и реальными друзьями. В пору когда я уже несколько повзрослел, мне довелось познакомиться и с Виктором Кривулиным и с Еленой Игнатовой, и с Еленой Шварц, и с Виктором Ширали, и с Владимиром Шалытом, который ныне пишет и издается под псевдонимом Владимир Шали, и многими другими авторами. Этих и других авторов я и хотел бы коснуться, сопоставляя те свои, давние, практически, подростковые впечатления и впечатления уже нынешние, и взрослые.
Поэтому, для начала коснусь своих первых и подростковых впечатлений.
Помню точно, что самые первые стихи, которые на меня произвели впечатление , это были стихи Светланы Востоковой (простая дудочка у неумелых губ) и Виктора Кривулина (стихи «поэт напишет о поэте», Синий мост, и Гобелены) , как позднее я узнал Востокова , в самом начале девяностых эмигрировшая в США была подругой Кривулина , и стояла у самых истоков появления Клуба 81, (клуба неформальных, и непечатных поэтов Ленинграда , авторов модернисткой и авангардной волны 70х.) Об этом клубе и сейчас не смолкают споры. Кто то называет этот клуб созданием ленинградского КГБ (для лучшего контроля непечатных поэтов, многие из которых печатались на западе) , а кто -то островком поэтической , литературной, или художественной свободы. Нужно добавить, что сам этот Клуб этот включал в себя не только поэтов , но и художников и музыкантов, (в том числе и музыкантов группы Аквариум.)
Однако, вернусь к своим подростковым впечатлениям.
Почему первыми впечатлившими меня стихами оказались стихи Востоковой и Кривулина ? Может быть потому, что если не все, то некоторые их стихи мне показались не такими сложными , как стихи других авторов, хотя возможно, некоторая непонятность и загадочность меня пленила и очаровала . Во вторых, стихи эти были написаны подчеркнуто классично по форме, и очень отличались от советских стихов тех лет, которые выходили в журнале Юность, или Аврора. А в третьих, эти стихи были написаны очень красиво . А ,уже через некоторое время, (может быть через неделю) мне открылись стихи и Ольги Бешенковской.
Это конечно же ее удивительные стихи про мандарины, которые я люблю и до сих пор.
Возможно, Ольга Бешенковская не гениальный поэт, (а лишь очень талантливый), Белла Ахмадулина , от которой она что -то взяла, вместе с Кушнером, и Мандельштамом, ее крупнее. Но вот у Ахмадулиной нет таких удивительных стихов, да и у Бродского нет, а у Бешенковской есть. Да и чисто по поэтике , по музыке и воображению, написаны они еще лучше, и трепетнее чем даже лучше стихи Ахмадулиной, при всем своем даре более манерной, и отчасти искусственной. Рождественская свежесть детства в них есть, оранжевая заря какой то забытой райской и детской поры. И улыбка в них есть, которой не достает, более пафосной Ахмадулиной.
Эти стихи мало кто цитирует, и вообще их мало кто даже заметил, и когда либо замечал.
А я эти стихи очень люблю. Даже мандаринов после этих стихов не хочется. Ведь они уже есть в поэзии., и более реальны, чем дома на тарелке. Когда дома гляжу на мандарины, вспоминаю стихи Ольги Бешенковской. Поэзия Ольги Бешенковской будто бы располагается между Кривулиным, Кушнером , Ахмадулиной, и Мандельштамом, если говорить о Серебряном Веке.
Впрочем, раз уж заговорил о Кушнере и Кривулине, позволю еще одно некоторое отступление.
Оба поэта мне нравятся тем, что обращаются к современности будто из прошлого, Кривулин из 19 ( иногда допушкинского ) века, а Кушнер из века серебряного, или 19 века, больше, уже пушкинского. То есть, все свое личное, душевное, и даже любовное (у обоих поэтов много личных стихов) поэты выражали не в контексте современной им действительности, как поступают современные авторы, а в контексте вечности, в контексте русской культуры.
Но их много и рознит.
У Кушнера больше удачных стихов, чисто по количеству, у Кривулина, же встречаются шедевры, на несколько стихов неудачных. Такие стихи как Гобелены, или Поэт напишет о поэте, шедевры, как и Утро петербургской барыни. Шедевры есть и у позднего Кривулина, (стихи «И если все по слову твоему», или «царица Таиах».) Немало шедевров и у Кушнера, все не перечислю, и даже не вспомню, (стихи Графин, или «То, что мы душой зовем».) Может быть, Кушнер более открыт и распахнут читателю, хотя и не по цветаевски, и уж тем более не по есенински.
Невозможно не коснуться и цикла стихов Тревога Владимира Шалыта .
Тем более, этот трагический цикл, (посвященный теме концлагерей в эпоху фашизма, освященный будто в контексте мировой культуры, а значит не только с точки зрения настоящего но и с точки зрения века Гете, который , спускаясь на землю, со скорбью глядит на то, во что превратились потомки его славного Фауста ) , эти стихи очень интересны тем, что они будто несколько выбиваются из традиции поэтов клуба 81 , их отличает некоторая прямота высказывания. Но прямота этих стихов не советская, а многомерная и сложная, прожитая не только через эпический, но и через философский мистицизм, что несколько роднит стихи Владимира Шалыта с некоторыми стихами Елены Шварц, не смотря на всю их разницу. .
Я все думал, кого же из поэтов мне напоминает Владимир Шалыт?
Дело в том, что Владимир Шалыт вообще ни на кого не похож. Даже когда он пишет циклы стихов о Египте он не напоминает Михаила Кузьмина. Может быть, отдаленно он напоминает Волошина, но не в смысле преемственности, а в смысле глубинного родства. А еще напоминает Гете, чей монолог звучит в его цикле. В детстве меня поразил его монолог убийцы по имени Ганс. Это монолог убийцы в коцлагере, которого кто -то из жертв окликнул, и убийца вдруг растерялся.
К сожалению, этот замечательный цикл не приведен полностью.
Лишь вчера узнал о том, что 24 февраля, на 77 году жизни умерла Елена Игнатова , замечательный поэт старого неформального Ленинграда , а кроме этого, и сценарист на ленфильме , не говоря о том, что одно время Елена Игнатова преподавала и русский язык в ленинградском университете, а в юности вместе с Еленой Шварц – была участницей знаменитого Лито Г. Семенова. Мы были знакомы, в последний раз мы виделись в самом начале девяностых, мы пили чай с ней, и с неожиданно заглянувшим Олегом Охапкиным…
Елена Игнатова - поэт круга Виктора Кривулина .
И впервые я ее стихи прочитал, опять же, в сборнике Круг, в котором было опубликовано одно из самых , наверное во всей мировой поэзии, любимых мной стихотворений "Медногубая музыка осени". Даже самые прекрасные и лучшие мелодии со временем приедаются , приедаются, может быть, в силу законов человеческой невротичности, повторяемости и предсказуемости того или иного мотива. А есть музыка и стихи, которые не приедаются никогда, их хочется повторять, как будто ты их читаешь или слышишь в первый раз, и в которых невротичность преодолевается божьим чудом, благодатью и эхом в иных мирах.
Стихи Елены Игнатовой, как раз, из таких редких стихов, которые никогда не приедаются.
Говоря же о поэте Владимире Нестеровском (1940-2003) , вспоминается, как сказал о нем Виктор Топоров, Нестеровский - плохой поэт, но настоящий. В этом определении есть какая та доля правды, но только доля. У пьющего, и потому пишущего очень неровно , и неудобного никому Нестеровского , (которого даже исключили из Клуба 81) есть, если не масса, то множество просто хороших стихов, которые меня и сейчас трогают.
В чем загадка его поэтического очарования?
В неформальной лирике Ленинграда лирический герой был прежде всего Другим и редко Другом. В советской же поэзии лирический герой был именно Другом, а не Другим, (можно вспомнить Горбовского, даже Кушнера, чей лирический герой в отличие от лирического героя Бродского , вначале был Другом, а потом Другим.)
Лирический же герой и Бродского, и Аронзона , и Роальда Мандельштама, конечно Другой, (то есть, не такой как читатель, а таинственный проводник в иные поэтические измерения и миры .) Наверное только у Нестеровского традиция душевного, трогающего Горбовского и культурного, и интеллектуального Кривулина будто сходится. Его лирический герой это и Друг и Другой. Этим его стихи меня и трогают, особенно стихи про собаку. Как запомнились и его стихи про нуль.
Пару слов напишу и о замечательном Олеге Охапкине.
У Олега Охапкина люблю стихи о лете, о середине июня. Впервые я эти стихи прочитал в Круге, и более лучших стихов о лете , с тех пор, я не знаю. Может быть, лишь стихи Бешенковской о зиме, о новогодних мандаринах...Какие стихи написаны лучше?. Оба стихотворения шедевры. Но стихи Бешенковской написаны более непосредственно, в них есть измерение сказочности детства, и его загаданного, и забытого желания, (но так, что это забытое желание вспоминается в образе мандарин.) Они написаны не без манерности, но в то же время, естественно. В более же рассудочных, хотя и не в урон лиризму стихах Охапкина - есть больше измерение юности, хотя, и уже зрелой, созерцательной, поэт вслушивается в голоса лета как в тайну...
Оба стихотворения написаны в 1968 году.
Оба стихотворения написаны классично, хотя у Бешенковской музыкальнее рифма. Не было ни одного лета, в котором я бы не вспомнил эти стихи Охапкина, и ни одной зимы, за которую бы я не вспомнил эти стихи Бешенковской про мандарины.
Именно эти два стихотворения мне чаще всего вспоминаются.
Интересно , что Елене Шварц не нравился как поэт Олег Охапкин , Лена называла его поэтом без особой мысли, да и Валерий Шубинский об Охапкине отзывался несколько снисходительно на грани скептичности, ("ну написал он несколько красивых стихотворений" , и ничего более) а вот мне нравится Охапкин , даже больше Бродского , который кстати Охапкина ценил . Бродский как поэт больше , но он и скучнее. У Охапкина люблю его классичность формы, про Охапкина можно сказать, что это самый близкий поэт Баратынскому . Охапкина люблю за красоту, (пусть и на грани эстетизации и поэтизмов) , за интересную игру мысли .
Ранний он очень чистый.
Такой вот наивный, православный Бродский, правда, русский по крови, холодный по форме, по детальности , и очень теплый в смысле открытости Богу, и читателю . Может быть даже похожий чуть на Кушнера, но другой. А более зрелый, (в начале семидесятых) , более рассудочный, метафизичный. Но какая глубокая игра мысли в стихах про Квадригу и Сфинкса .Как отчетлива его диалектика. Именно, Баратынский, (скажем, Кривулин ближе к Тютчеву.)
А поздний он надрывный, даже сломленный.
Почему Елене Шварц не нравился Олег Охапкин? На самом деле, у Елены Шварц были специфические вкусы к поэзии , в частности Елена Шварц не любила классический стих, классицизм пушкинской линии, (хотя самого Пушкина конечно любила) признавая линию классицизма архаично- державинского. Можно даже сказать, что Елена Шварц больше любила Державина, когда как Охапкин больше любил - Баратынского.
Хотя, как мне кажется , больше сказались личные отношения с Охапкиным, это были очень разные по складу ума и души люди, которые вряд ли бы могли понять друг друга. Не могли оценить Охапкина и поэты условно говоря журнала Камера Хранения, более близкие к эстетике Елене Шварц., которая тем не менее любила Бобышева , (за яркое, броское оперение его стихов) , с которым у нее чисто человеческие отношения сложились несколько теплее.
Тем не менее, Олега Охапкина очень ценил Виктор Кривулин и Бродский, да и много кто его ценил и любил. На мой взгляд один из лучших и интересных поэтов конца шестидесятых, семидесятых, да и человек с интересной , хотя и сложной судьбой. Думаю, поэзию Олега Охапкина еще откроют.
Невозможно не продолжить разговора о таком большом поэте как Елена Шварц.
Помню, как еще в девяностых поэзию Елены Шварц воспринимали как альтернативу суховатому Бродскому. Спустя время понимаешь, что Бродский все таки, как поэт масштабнее. Елена Шварц больше интересный и хороший поэт, чем великий, чья поэтическая и художественная линия роднее духовному миру Леонида Аронзона, чем миру Бродского. Но у нее есть прекрасные стихи, которых не встретишь у Бродского, среди них Зверь -Цветок, (опубликованный в Круге) Евангелие от пчелы, (и все ее стихи из воздушного евангелия) , элегии на стороны света, некоторые поэмы, и еще добрый десяток именно прекрасных стихов.
И хотя, Елена Шварц противопоставлялась Бродскому как поэт не ума, а поэт мистической и божественной интуиции , у Лены как раз немало стихов чисто от ума, иногда выглядящих как поэтизированное изложение Юнга , которого Лена очень любила и внимательно читала. Юнг ее постоянно вдохновлял, и Лена часто со мной говорила о Юнге, даже подарила мне одну его книгу. И некоторые ее стихи, слишком уж навеянные Юнгом , может быть, не так интересны, как другие ее стихи, написанные более непосредственно.
Все в искусстве от ума, все в поэзии слишком концептуальное - не бывает по настоящему сильным и трогающим, ибо поэзия не может быть служанкой идеи, даже самой глубокой и непостижимой, (об этом писал и Гегель!) хотя может глубокую идею выражать, или лучше сказать, мистически ее предвосхищать., как и открыть в ней нечто такое , что в ней не приметит чисто философский ум. Много у Лены и чисто эстетских стихов , актуальных в семидесятые, но уже не сейчас. Но и ее стихи от ума и чисто ее эстетские стихи никогда не отменят того прекрасного, что Лена написала .
У Елены Шварц много тонких , изысканных и лаконичных стихов.
Правда ли, что Серебряный Век дореволюционный был лучше неформального Серебряного Века в советских семидесятых? Не сказал бы... И Бродский, и Седакова, и Е.Шварц, и Кривулин и Охапкин, и Кушнер, прекрасные поэты , не говоря о прозе деревенщиков, о Чингизе Айтматове, или о прозе Саши Соколова.
Просто , это серебро немного другой более ,поздней пробы (, или даже, пробы другой эпохи) . И этот поздний Серебряный век еще даже не вполне открыли, далеко не все имена. Во вторых , недостаточно прошло времени, что бы два этих века сравнивать.
Думаю, Серебряный Век семидесятых , (начавшийся конечно, с шестидесятых, и даже с пятидесятых, говоря о поэтике Роальда Мандельштама, о котором Наль Подольский написал замечательную повесть замерзшие корабли, опубликованную в Круге ) был продолжением прерванного дореволюционного Серебряного Века.
Что такое искусство?
Искусство и есть диалог эпох , в том смысле, в каком оно диалог авторов разных эпох. Это и есть традиция, а не искусственное следование нормам, канонам или формам. По крайней мере это намного важнее, хотя и возможно сложнее.
Особенно говоря о поэзии двадцатого века.
В завершении хочется сказать, что даже поэты более позднего журнала Камеры Хранения , ( во главе с замечательным поэтом и драматургом Олегом Юрьевым) в лучшем своем проявлении лишь напоминают поэтов Клуба 81, хотя, нельзя сказать, что поэты Клуба 91 напоминают поэтов Камеры Хранения. Нельзя сказать потому, что масштабнее и лучше. Не говоря о том, что почти всех поэтов представили не худшими, а лучшими стихами, кроме Александра Миронова. Миронов может быть не самый приятный мне автор , но бесспорно талантливый и яркий. И даже Драгомощенко который не был мне никогда особенно близок представлен симпатичным циклом любовных стихов, (тогда он писал душевнее, а не концептуальней, как позднее.)Лишь спустя время я стал понимать, что Драгомощенко, пишущий в духе американского направления легвидж скул , интересен именно тем, что он первый, кто открыл русским читателям эту традицию.
Интересно, что поэт Борис Куприянов бросил писать, став священником.
Его поэма Ночь - интересна по языку, но читая его стихи понимаешь, что он будто бы не нашел разрешения глубинам своего языка в Логосе , в отличие от В. Кривулина , Чейгина, Охапкина, и других авторов . Его Ночь очень музыкальная поэма, напоминающая по поэтике и Клюева, и Тютчева, но что-то в ней будто не хватает.
То же самое можно сказать и про Владимира Кучерявкина.
Какой ранний он хороший и интересный поэт , как он обращался со словом ритмом , интонацией, с потоком поэтического сознания. В ту пору, он писал трепетней, и свежее , чем позднее . Стихи Кучерявкина Осеннее возникновение Матери замечательны. Ему не хватило опять же разрешения, что бы его языковые поиски в молодости вылились во что -то в зрелости, и тогда из него получился бы не только интересный, но и большой поэт. Да и ранний Стратановский - не похож на то что он делал позднее.
Люблю ли я подпольную культуру?
Сейчас уже не люблю, хотя в юности может быть и любил, и ей какой то врем,. очень увлекался. Человек живущий и творящий в подвале, никогда не создаст чего то волнующего, и поднимающего тебя над жизнью, каким бы он не был суровым и талантливым аскетом. Ведь это же не человек живущий в лесу, как например Серафим Саровский.
Подпольная культура, всего лишь маргинальна.
Я люблю лесную культуру, а не подвальную. Например, почти вся английская поэзия - лесная. Шелли - лесной поэт. Возможно, эта культура творилась в городах, но питалась она памятью и шелестом леса. И русская культура - культура лесная и небесная., и это ее роднит со старой английской культурой. На самом деле, Культура ( если это, классическая культура), она дворцовая, или если она романтическая, она замковая.
Державин дворцовый поэт.
А Лермонтов, замковый. Где замок, там лес. Где дворец, там скорее город. Шелли и Китс , это замки и лес, и реки. И Пушкин это лес, и старые сельские усадьбы. . И конечно ничего в поэзии таких авторов как Бродский или Кривулин не было подпольного.
Это культура слишком залитая светом, как и божьим солнцем.
* * *
Простая дудочка у неумелых губ —
И звуку на одной высокой ноте биться.
В тумане влажном тень на берегу,
Взъерошенная, будто птица.
Вот дунула — как тонок долгий звук,
Как он дрожит, пространство заполняя,
Его, как облако, порывы ветра рвут
И плачу детскому уподобляют.
В такую ночь едва ль возможна встреча,
Свободный путь тяжел и бесконечен,
Бьет по коленям мокрый плащ,
И моря шум невнятен и враждебен,
Смешалось все: звук дудки, ветер, плач.
И нет звезды спасительной на небе.
С. Востокова
* * *
.
Медногубая музыка осени. Бас-геликон
кружит медленным небом. И колеблем, осыпан листвою,
проплывает военный оркестр в мокром воздухе по-над землею,
чуть повыше дождя занесен, накренен.
Скажет музыка: "О-о-о..." - и отступит фонтанов вода.
Так застыли тритоны, что губы у них леденеют -
не сомкнуть, не ответить оркестру. Он медленно реет,
медью призрачной греет...Дрожит за плечами слюда.
Что ж, российский Версаль? Нам достались из той стороны
этот парк щегольской, да надрывное слово "блокада",
и не кроны деревьев - голодные ребра войны,
не эоловы арфы, а песня смертей и надсада.
Сеет дождик... и плачу. И с криком летит "метеор"
вдоль оставленных парков. Угрюмо спешат экскурсанты
мимо братской могилы фонтанов, каскадов, озер,
мимо музыки - вниз головой -
растворенных дождем оркестрантов.
Елена Игнатова (1973)
КВАДРИГА
Памяти А.С. Пушкина
Нет ничего ужасней и странней
Квадригой черной сросшихся коней.
Имперской бронзой ставшие навек,
Они тебя раздавят, человек!
Чудовищны четыре жеребца,
Застывшие под лаврами венца.
Звериная душа, металлом став,
Ожесточила тварный свой состав.
Уже не всадник, слившийся с конем, –
Зверообразный памятник. На нем
Печатью узурпаторской узды –
Ездок, забравший жуткие бразды.
Уже не конь, что издали – кентавр,
Над колесницей лицемерный лавр,
Тавренный и подкованный табун,
А сверх всего – орел, не то горбун.
Триумф когда-то горнего орла-
Звероподобье, в коем умерла
Прообраза божественная часть-
Над зверем человеческая власть.
Колеса не прибавили коню
Величия. С квадригой не сравню
Пегаса, распластавшего крыла
Превыше бронзы, лавра и орла.
Прекрасен и высок без седока
Сей конь, чье беззаконье на века
Крылами попирает испокон
Звероподобный вздыбленный закон.
Олег Охапкин. l972 г.
ЗВЕРЬ-ЦВЕТОК
.
Иудейское древо цветет
вдоль ствола сиреневым цветом.
Предчувствие жизни до смерти живет.
Холодный огонь вдоль костей обожжет,
когда светлый дождик пройдет
в день Петров на изломе лета.
Вот-вот цветы взойдут алея
на ребрах, у ключиц, на голове.
Напишут в травнике – Elena arborea –
во льдистой водится она Гиперборее
в садах кирпичных, в каменной траве.
Из глаз полезли темные гвоздики,
я – куст из роз и незабудок сразу,
как будто мне привил садовник дикий
тяжелую цветочную проказу.
Я буду фиолетовой и красной,
багровой, желтой, черной, золотой,
я буду в облаке жужжащем и опасном –
шмелей и ос заветный водопой.
Когда ж я отцвету, о Боже, Боже,
какой останется искусанный комок –
остывшая и с лопнувшею кожей,
отцветший полумертвый зверь-цветок.
Елена Шварц
* * *
.
Поэт напишет о поэте.
Художник представляет нам
себя, в малиновом берете,
распахнутого зеркалам.
От легкости, с какой он дышит,
от грации, с какой парит,
я съежился, я желт, я выжат,
я отдал кровь – а он царит.
Тону в любующемся взгляде:
я – это он, я – это свет,
но резкий, падающий сзади,
в затылок бьющий или вслед.
В лучах его второй природы
я только тень, я только вход
туда, где зеркало у входа,
где женщина, смывая годы,
ладонь по зеркалу ведет.
В. Кривулин
