— Всё, — сказала Галина, держа в руках деревянную ложку, как жезл капитана, который не поведёт корабль на рифы.
Она стояла у плиты в том самом халате с облезшими маками, которые выцвели так, будто и они устали быть яркими. На плите булькало. Последний борщ. Не какой-нибудь постмодернистский крем-суп, а настоящий — с мясом, с косточкой, с уксусом и лаврушкой, по рецепту мамы, а у мамы — от бабки Домны, которая варила борщ даже в эвакуации.
Галина выключила газ.
— Всё, — повторила. — Я больше не готовлю.
И в этот момент, будто выключили не только плиту, но и туман, в который она шла много лет. Аромат борща — как надгробный венок. Всё. Конец. Она ушла с кухни.
Муж — Николай, с восьми до шести, бухгалтер на мясокомбинате, — пришёл вечером и по привычке нюхнул воздух. Ритуал: если пахнет борщом — значит, всё хорошо. Мир в порядке. Супруги вместе, дети накормлены, по телевизору новости, после — "Поле чудес", потом немного молчания и сон.
А тут — тишина. Нос не чует. На плите — пусто. На столе — хлеб и соль. Как в песне. Только без гостей.
— А борщ? — спросил он осторожно. Не агрессивно, не со злостью. Просто не понял. Как если бы из крана пошёл компот.
— Нету, — ответила Галина. — Последний был утром. Это был мой последний борщ.
Он даже не сел. Стоял и смотрел, как будто она сказала: «Я больше не жена». А она почти это и сказала, но по-другому. Через еду. Через кастрюлю. Через отсутствие кастрюли.
— Что значит — последний?
— Значит — больше не будет. Ни борща, ни плова, ни оладушек. Я устала. Я закончилась.
Он сел. Молча.
Старший сын, Артём, попытался пошутить:
— Мам, ты теперь в забастовке? Типа, "борщ — оружие угнетения"?
— Да, — сказала она. — Именно. Ты понял.
— Мам, ну ты чего? Мы ж привыкли…
— Вот именно, — сказала она, и в голосе её зазвенело что-то металлическое. — Привыкли.
Дочь, младшая, Катя, девять лет, заплакала. Потом съела хлеб с солью. Сказала:
— Вкусно. Как в сказке про Настеньку.
И вдруг всем стало неловко.
Неделю ели пельмени. Потом Николай сварил гречку — она слиплась в шар. Артём заказал пиццу — она приехала холодная, Катя запачкала майку кетчупом, и никто не убрал коробку. На кухне появился запах: не борщевой, а неряшливый. И Галина не вмешивалась.
Она купила себе глину и лепила чашки. Кривые, как её характер. И крепкие.
— Мама, ты теперь керамист?
— Ага. Мастер свободы и трещин.
Она стала пить чай из своей чашки. Только из неё. Только чёрный. Без сахара. И говорила, что чувствует вкус, которого раньше не было.
Подруги — удивились. Некоторые восхитились.
— Галь, ты что?
— Протрезвела.
— А семья?
— А я?
Она сидела во дворе, босая, в старом кресле, глядя на майский клён, который никогда раньше не замечала. Клён был в цвету. Кленовые цветы — как маленькие зелёные звёзды, пахнут медом. Кто знал?
Когда она в первый раз не убрала с подоконника кружку — мир не рухнул. Когда не постирала шторы — оказалось, пыль можно и не замечать. Когда легла спать в десять — сон был как у ребёнка. Глубокий, простой, честный.
Однажды она сказала Николаю:
— Я не рабыня. И не повар. Я человек.
Он не ответил. Он пошёл и сварил щи. Получилось пресно. Но съедобно. Он не сказал: «Я тебя люблю». Но сел рядом. Молча.
На третий месяц в доме появился запах пирога. Это Катя. Из смеси для кексов. Все ели молча. Даже крошки никто не стряхивал. Это был пирог примирения. Или попытка.
Артём начал сам себе стирать. Николай покупал колбасу и резал её кубиками, как в детстве.
Галина открыла окно. Без повода. Просто — чтобы шторы колыхались.
— Знаешь, — сказала она дочери, — раньше я думала, что любовь — это борщ. А теперь думаю, что любовь — это окно.
— А я думаю, что любовь — это печенье, — сказала Катя.
Галина купила краску и покрасила табурет в синий. Яркий. Как в греческих фильмах. Она хотела поехать в Одессу. Или в Крым. Или хотя бы на дачу. Она написала список — не дел, а желаний:
- Пройтись босиком по росе.
- Смеяться до икоты.
- Читать вслух стихи.
- Посмотреть на море.
- Не готовить.
Список висел на холодильнике. Рядом — магнит с котом. Кот ел пиццу.
На день рождения Николай подарил ей тёплые варежки. Ручной работы. Галина заплакала. Потому что не пылесос. Не сковородка. А что-то мягкое. Тёплое. Как надежда.
— Я всё ещё учусь, — сказал он. — Жить с тобой. Настоящей.
— Я тоже, — сказала она. — Учусь быть.
Когда прошёл ровно год, она опять сварила борщ. Без объявления. Просто так.
В кастрюле — рубиновый, густой, с укропом и чесноком. Она ела молча. Николай ел молча. Дети — в восторге.
— Мам! — вскрикнула Катя. — Ты опять готовишь!
— Нет, — улыбнулась Галина. — Я просто захотела.
И в этом борще было столько свободы, что даже лавровый лист плавал, как парус.