— Анечка, принеси мне таблетки от давления.
— Сейчас, Валентина Ивановна.
— И суп разогрей. Только не в микроволновке — вредно.
Я поставила кастрюлю на плиту и включила газ. Пятнадцать лет одно и то же. Каждый день.
— Анечка, а где Олег? Почему он не приходит?
— Работает, Валентина Ивановна. У него важный проект.
— А раньше каждый день заходил. Помнишь, как маленький был? Всегда ко мне бежал первым делом.
— Помню.
Я не сказала, что Олег избегает этих визитов уже год. Что просит меня: «Ань, ты же лучше с ней находишь общий язык».
— Анечка, садись рядом. Поговорить хочу.
Я присела на край кровати. Валентина Ивановна выглядела серьезно.
— Ты хорошая девочка. Заботливая. Но ты должна понимать...
— Что понимать?
— Ты не родная мне. Кровь не наша.
У меня внутри что-то сжалось. После пятнадцати лет ухода, стирки, готовки, бессонных ночей в больнице.
— Валентина Ивановна, о чем вы?
— О завещании говорю. Квартиру завещаю только Олегу. И дачу тоже. Ты поймешь.
— Я... Я никогда не претендовала на ваше имущество.
— Знаю. Но все равно. Кровь важнее всего. У Олега есть сын от первого брака. Вот ему и достанется потом.
Максим. Двадцатилетний парень, который видел бабушку три раза за десять лет. Последний раз — на новый год, и то ушел через час.
— А что я должна сказать?
— Ничего. Просто знай. И еще... мне доверенность нужно оформить. На банковские счета. Ты завтра съездишь к нотариусу, подпишешь все как надо.
— Зачем доверенность?
— На всякий случай. Если что со мной случится. Ты же не бросишь меня?
Я посмотрела на эту женщину, которую десять лет каждое утро поднимала с постели, кормила с ложечки, когда она болела, возила по врачам.
— Не брошу.
— Вот и хорошо. А теперь включи телевизор. «Давай поженимся» скоро начнется.
Вечером я рассказала Олегу.
— Она что сказала?
— Что я не родная и квартиру получишь только ты.
— Ань, не обращай внимания. У нее возраст, склероз начинается.
— Олег, она в здравом уме. И про доверенность просила.
— Какую доверенность?
— На банковские счета. Говорит, на всякий случай.
Олег замолчал. Долго молчал.
— Олег?
— Знаешь что, пусть оформляет на себя. Нам эти деньги не нужны.
— Речь не о деньгах.
— А о чем?
— О том, что пятнадцать лет я для нее никто.
— Ань, ну что ты. Она тебя любит.
— Любит, но не как родную.
На следующий день я пришла к Валентине Ивановне как обычно.
— Анечка, ты поехала к нотариусу?
— Нет.
— Почему?
— Не успела.
— Завтра обязательно поезжай. Слышишь?
— Хорошо.
Но я не поехала. И послезавтра тоже.
— Анечка, что с тобой? Я же просила съездить к нотариусу.
— Валентина Ивановна, а зачем вам эта доверенность?
— Говорю же — на всякий случай.
— На какой случай?
— Если заболею тяжело. Или в больницу лягу надолго. Ты будешь деньги снимать, за коммунальные платить.
— А сейчас кто платит?
— Олег.
— Значит, и дальше будет платить.
— Анечка, ты что, не доверяешь мне?
— Не знаю. А вы мне доверяете?
— Конечно! Иначе зачем бы я доверенность оформляла?
— Но квартиру мне не завещаете. Потому что я не родная.
Валентина Ивановна поджала губы.
— Это разные вещи.
— Объясните разницу.
— Завещание — это навсегда. А доверенность — временно.
— Понятно. Значит, пользоваться мной можно, а наследство оставлять — нет.
— Анечка, ты что такое говоришь?
— Правду говорю.
Я встала и пошла к двери.
— Анечка, куда ты? Ужин не приготовила!
— Приготовьте сами. Или попросите родного внука.
— Анечка, вернись немедленно!
Я не вернулась.
Дома Олег спросил:
— Что случилось? Мама звонила, говорит, ты ушла и ужин не приготовила.
— Олег, я больше не буду за ней ухаживать.
— Что?
— Ты слышал. Пятнадцать лет я была ей никто. Теперь пусть родные ухаживают.
— Ань, ты с ума сошла? Она старая, больная!
— Значит, Максим будет ухаживать. Или ты.
— У меня работа!
— А у меня что? Я тоже работаю.
— Но ты же женщина!
— Я чужая женщина, Олег. Она сама сказала.
— Она не то имела в виду!
— А что имела?
Олег не ответил. Мы не разговаривали до утра.
Утром зазвонил телефон.
— Анечка, это ты? Слава богу! Я думала, ты больше не придешь.
— Не приду.
— Анечка, что я тебе плохого сделала?
— Ничего плохого. Просто сказали правду.
— Какую правду?
— Что я вам не родная. Значит, и ухаживать должны родные.
— Анечка, ну не будь дурочкой! Конечно, ты мне родная!
— Вчера говорили другое.
— Вчера я нервничала. У меня давление скакало.
— А завещание тоже от давления написали?
Молчание.
— Валентина Ивановна, вы там?
— Анечка, ну хорошо. Включу тебя в завещание. Долю маленькую дам.
— Не нужно.
— Как не нужно?
— Вы правильно сказали — кровь важнее. Оставляйте все родным.
— Анечка, я же сказала — включу тебя!
— Из жалости?
— Не из жалости, а по справедливости.
— Справедливость была бы пятнадцать лет назад. Когда я первый раз постирала ваше белье.
— Анечка, не наказывай меня! Я старая, глупая!
— Не наказываю. Просто отпускаю вас к родным людям.
Я положила трубку.
Вечером пришел Олег.
— Ань, мама плачет весь день. Говорит, ты ее бросила.
— Не бросила. Отдала вам.
— Мне некогда за ней ухаживать!
— А мне было некогда?
— У тебя работа попроще.
— Олег, ты слышишь себя?
— Что я не так сказал?
— Все не так. Пятнадцать лет не так.
— Ань, ну будь человеком! Она же старая!
— Я и была человеком. Пятнадцать лет. А теперь буду человеком для себя.
— Что это значит?
— Это значит, что завтра я лечу в отпуск. В Турцию. На две недели.
— Какой отпуск? У тебя же денег нет на отпуск!
— Есть. Накопила. За те пятнадцать лет, когда экономила на себе, чтобы покупать вашей маме лекарства.
— Ань, ты серьезно?
— Очень серьезно. Билет уже купила.
— А мама?
— Мама ваша. Вы и ухаживайте.
На следующее утро телефон разрывался от звонков.
— Анечка, умоляю, приди! Олег сказал, ты в отпуск уехала!
— Еду сегодня вечером.
— Анечка, не уезжай! Я все отдам тебе! Всю квартиру!
— Зачем мне ваша квартира?
— Анечка, я неправильно выразилась тогда! Ты мне как дочь родная!
— Если б я была как дочь, вы бы пятнадцать лет так со мной не разговаривали.
— Как я с тобой разговаривала?
— Как с прислугой. Которая должна быть благодарна за возможность вам служить.
— Это неправда!
— Правда. А теперь извините, мне в аэропорт ехать.
В Турции я не отвечала на звонки. Две недели читала, загорала, плавала в море. Первый раз за пятнадцать лет думала только о себе.
Когда вернулась, Олег встретил меня дома.
— Как дела у твоей мамы?
— Ань, она слегла. Говорит, умирает от горя.
— Не умрет. Крепкая.
— Ты жестокая стала.
— Не жестокая. Справедливая.
— Ань, ну сходи к ней хоть раз. Она обещает извиниться.
— За что извиняться? За правду?
— За то, что глупо сказала.
— Олег, она не глупо сказала. Она честно сказала. Я для нее чужая. И это нормально. Просто тогда пусть чужая и остается.
— Значит, ты больше никогда к ней не придешь?
— Никогда.
— А если она умрет?
— Все умирают, Олег. Но умирают в окружении родных людей.
— Ань, ты меня не узнаешь.
— Наоборот. Я себя наконец узнала.
Прошел месяц. Олег каждый день ездил к матери после работы. Усталый, измученный.
— Ань, может, все-таки...
— Нет.
— Даже не дослушала.
— Не нужно. Ответ один — нет.
— Она завещание переписала. Все тебе оставила.
— Зачем?
— В знак раскаяния.
— Поздно раскаиваться. Пусть оставляет Максиму.
— Ань, ну чего ты добиваешься?
— Ничего не добиваюсь. Просто живу честно.
— Как это — честно?
— Не притворяюсь родной, когда меня считают чужой.
Вчера Валентина Ивановна легла в больницу. Олег примчался домой бледный.
— Ань, у нее инфаркт. Маленький, но все равно...
— Соболезную.
— Она просит тебя приехать. Говорит, без тебя не выздоровеет.
— Олег, она пятнадцать лет прекрасно знала, как меня зовут. Но называла «Анечка» — как домработницу. А своих родственников называла по имени-отчеству. Это мелочь?
— Мелочь.
— Для тебя мелочь. Для меня — правда жизни.
— Ань, ну хватит! Поехали в больницу!
— Не поеду.
— Почему?!
— Потому что я не актриса. Не буду изображать любовь к человеку, который меня никогда не любил.
— Она любила тебя!
— Олег, она меня использовала. А ты позволял. Пятнадцать лет.
— И что теперь?
— Теперь ничего. Поезжай к маме. Один.
Олег ушел, хлопнув дверью.
А я села к окну с чаем. На столе лежал билет в Прагу — еще один отпуск, который я себе подарила.
Странно. Я думала, буду чувствовать вину. Но чувствую только облегчение.
Пятнадцать лет я была хорошей невесткой. Теперь буду хорошей для себя.
А как считаете вы — права ли я? Или все-таки нужно было простить и продолжать ухаживать?