— Мы выполнили свой родительский долг, — продолжила мать. — Ты теперь взрослая и… должна стать самостоятельной.
***
Утро после своего восемнадцатилетия я запомнила навсегда. Проснулась как обычно, за окном хмурился ноябрь. В комнате еще пахло вчерашним тортом. Крошки валялись на тарелке. Вчера отметили скромно — родители подарили кошелек, купили торт. Без гостей, без особой радости.
Я потянулась и услышала, как на кухне гремит посуда. Обычное утро. Натянула футболку, умылась, причесалась.
Когда вошла на кухню, сразу поняла — что-то не так. Родители сидели с каменными лицами. Мать сухо кивнула на табуретку.
— У нас разговор, — объявила она. — Ты вчера стала совершеннолетней.
Я кивнула. Неужели опять про учебу? Надоело.
— Мы выполнили свой родительский долг, — продолжила мать. — Ты теперь взрослая и… должна стать самостоятельной.
Я не поняла сначала.
— Что это значит?
— То и значит, собирай вещи и съезжай, — отрезала мать.
Тут я заметила, что отец не смотрит мне в глаза. Он всегда так, мама главная, папа подчиняется. А ведь он офицер, на работе-то, наверное, так себя не ведет? Хотя что я, с мамой спорить вообще себе дороже.
— Но почему? — только и смогла выдавить я. — Что сделала не так?
— Ничего особенного, — пожала плечами мать. — Просто мы с отцом давно решили, как только тебе исполнится восемнадцать, будешь жить самостоятельно. Мы хотим жить, а не тратить деньги на чужое содержание. Отец скоро выйдет на пенсию по выслуге лет, нужно подумать о собственном будущем.
Я оцепенела. Они что, шутят? Но лица были серьезными.
— Вы меня просто... выгоняете? После восемнадцати лет? Вот так?
— Не драматизируй, — отмахнулась мать. — Все так живут. Птенцы вылетают из гнезда. Нам в твоем возрасте было гораздо труднее, справишься.
Отец поднялся и молча протянул мне полиэтиленовый пакет.
— Там самое необходимое, — пояснила мать. — Остальное не твое. Мы покупали, нам и осталось.
Я взяла пакет, заглянула внутрь. Две футболки, джинсы, нижнее белье, зубная щетка. Даже теплой куртки не положили. Ни денег, ни документов. Только паспорт.
— Вы сейчас серьезно? — не верила я своим ушам.
— Абсолютно, — кивнула мать. — У тебя час на сборы.
Теперь я понимаю — они, наверное, всегда меня воспринимали как обузу. Беременность не была запланированной, ребенка растили из чувства долга, а не любви. И дождались момента, когда по закону могли от меня избавиться.
Никогда не думала, что окажусь на улице в восемнадцать лет. Начну спать на вокзале, прижимая к себе пакет с вещами. Буду умываться в общественном туалете и питаться самой дешевой лапшой быстрого приготовления.
Первую неделю я ночевала на вокзале. Сидела, скрючившись, на деревянной лавке, дремала урывками. Днем бродила по городу в поисках работы. Потом повезло — взяли санитаркой в больницу, разрешили поставить раскладушку в подсобке. А главное, там были душ и столовая, кормили бесплатно. Не до отвала, но хоть что-то.
Утром — мыть полы, днем — выносить утки, вечером — таскать капельницы и помогать медсестрам. Работа тяжелая, грязная, но крыша над головой и еда — уже счастье.
Три раза пыталась звонить родителям. Первый — через неделю после изгнания. Ноябрь, холодно, а у меня только тонкая куртка. Мать трубку не брала, отец взял, выслушал и сказал:
— Мы выполнили свой долг. Тебе взрослой ничего не должны.
И положил трубку.
Второй раз позвонила, когда заболела. Температура под сорок, таблеток нет. Мать ответила:
— Взрослые люди сами решают свои проблемы.
Третий раз — на Новый год. Просто от одиночества. Телефон молчал.
После этого я перестала звонить. Вычеркнула их, стерла ластиком.
Через полгода из подсобки перебралась в общежитие. Грязное, шумное, с тараканами, но своя койка и стол.
Друзей не заводила, некогда было. Да и не верила никому. Если родители выставили как ненужную вещь, чего ждать от чужих?
Год работала санитаркой, скопила денег и пошла на курсы парикмахеров. Оказалось, у меня талант, руки от природы легкие, клиентки довольны. После курсов устроилась в салон, сначала мыть головы, потом стричь. Через год появились постоянные клиенты.
Я работала без выходных, экономила на всем. Из общежития перебралась в комнату в коммуналке. Потом рискнула, взяла кредит и открыла маленькую студию. Три кресла, я и две помощницы. Работали в две смены, спала по четыре часа.
О родителях не вспоминала. Заставляла себя забыть. Перечеркнула ту страницу жизни.
В тот ноябрьский вечер я вернулась с работы поздно. Продрогла, ноги гудели, руки отваливались. Только сняла туфли, как зазвонил телефон, рабочий, для записи. Надо брать, ничего не поделаешь.
— Слушаю, — устало сказала я.
Сначала — просто молчание. Потом знакомый, почти забытый голос:
— Лена, это я... мама...
Перед глазами пронеслись картинки: пакет с вещами, холодная ночь на вокзале, голодные дни.
— Что тебе нужно? — мой голос звучал сухо, словно был чужим.
— Мне... больше некуда, некому… позвонить, — в трубке слышалось прерывистое дыхание. — Твой отец... Он выгнал меня, сказал, старая жена не нужна. У меня никого нет, только ты... Пустишь хоть на время? Я ведь знаю, у тебя все хорошо, доченька. А вот у меня...
Я не знала, что ей ответить.
Странно было слышать этот голос, просящий, надломленный. Не узнавать в нем ту железную женщину, которая вышвырнула меня на улицу. Двенадцать лет прошло. Ни одного звонка за эти годы. И вот теперь, когда ей некуда идти...
Я таращилась на разгоняемую ветром за окнами метель и думала, каково оказаться на улице в такую погоду. Без денег, без крыши над головой. Я знала это чувство слишком хорошо.
— Приезжай, — наконец сказала я. — Продиктую адрес, но учти, это ненадолго.
Первую неделю мать вела себя тихо, почти испуганно. Ходила на цыпочках, носила старый халат, лежала на раскладном кресле лицом в подушку и плакала.
— Я никому не нужна, — повторяла мать, когда брала поданный ей чай. — Прожила жизнь, а что осталось?
Я не отвечала. Не утешала, но и не упрекала. Покупала продукты на двоих, звонила днем, когда уходила на работу. Однажды даже купила теплые тапочки, заметила, что у нее ноги мерзнут.
Но через неделю что-то начало меняться. Словно осмотревшись и освоившись, мать стала критичнее относиться к моей квартире.
— Зачем тебе такой интерьер? — спрашивала она, разглядывая мои светлые стены. — Как в больнице, честное слово.
Я молчала. Мне нравилась моя квартира — светлая, без лишнего хлама.
Через две недели мать совсем освоилась:
— Ленка, купи ковер нормальный, этот — как в морге, — указывала она на мой бежевый коврик. — И чайник другой нужен, стеклянный.
Я молча покупала то, что она требовала, терпела. Но внутри нарастала злость. То же чувство, что и в восемнадцать, что меня используют, что я лишь средство для чьего-то комфорта.
По ночам я лежала без сна и думала: «Почему позволяю этому повторяться?»
Так прошло почти два месяца. Мы не разговаривали о прошлом. Я не спрашивала, почему они меня выгнали, а она не извинялась. Жили как чужие люди, вынужденные делить одно пространство.
Тем вечером мы ужинали на кухне, я приготовила рагу перед работой. Мать рассказывала о соседке снизу, которая якобы слишком громко слушает музыку. Я кивала, не особо вникая.
Вдруг она отложила ложку и посмотрела на меня в упор:
— Я вот подумала, Лен.
Что-то в ее голосе заставило меня вздрогнуть. Взгляд был цепкий, расчетливый, такой знакомый с детства.
— Ты должна мне купить квартиру, — просто сказала она. — Это долг дочери. Я же тебя родила. И потом, вместе нам не ужиться.
Я уставилась на нее, полагая, что ослышалась.
— Да-да, не смотри так, — продолжала мать. — Я могла бы тогда отказаться в роддоме и жила бы спокойно. Вместо этого тебя растили, кормили. Теперь настал черед отдавать долги.
Я смотрела на нее и не верила своим ушам. За два месяца жизни у меня она ни разу не извинилась за то, что выбросила на улицу. Не спросила, как я выживала эти двенадцать лет. И вот теперь...
— Ты правда так считаешь? — свистящим шепотом спросила я.
— Конечно, — улыбнулась мать, принимая вопрос за согласие. — Ты взрослая. Теперь настал черед позаботиться обо мне. Однокомнатной хватит, можно не в центре. Главное, чтобы моя была, а то вдруг отсюда выгонишь?
И она засмеялась.
В тот момент я поняла, что никогда не была для этой женщины дочерью. Только обузой, что терпели по обязанности. А теперь — кошельком, из которого можно что-то вытрясти.
Я не стала сразу говорить матери о своем решении. Мне нужно было время обдумать… сложившуюся ситуацию. Всю ночь я не спала, вспоминая нашу жизнь. Утро, когда меня выставили. Ночи на вокзале, болезнь без лекарств, годы борьбы.
Утром поехала по своему старому адресу. Позвонила в домофон — раньше был кодовый замок. Отец открыл, не сильно удивившись. Без матери он выглядел совсем не уверенным в себе. Жалким, даже смущенным и… постаревшим.
Разумеется, никаких следов новой женщины в квартире не было. Только вещи матери, все так же разбросанные по комнатам, ее духи, помада. Записка на столе четким почерком: «Суп сварила на три дня, приду, когда смогу. Я почти ее дожала».
Ах вот как, значит, это была не… случайность? Спланированная акция по отъему денег у внезапно начавшей жить нормально дочери? Такого мне в голову не приходило. Даже с учетом… изобретательности родителей.
Отец даже не понял, что я их раскрыла. Пролепетал что-то, мол, торопится по делам.
— Хорошо, пап, рада была повидаться, — я вышла из квартиры под его испуганным взглядом. Что же, разведчик, пап, из тебя бы не вышел.
Через три дня после того визита я решилась. Утром, пока мать еще спала, достала большую спортивную сумку. Аккуратно сложила внутрь все ее вещи, включая то, что успела купить — халаты, тапочки, косметику, новый чайник. Вытащила из кошелька часть наличных, положила в конверт.
Потом села на диван и стала ждать.
Мать появилась ближе к девяти, в бордовом халате, который я ей купила неделю назад.
— А завтрак? — зевнула она, не заметив сумки у двери.
— Нет завтрака, — спокойно ответила я. — Есть сумка, там твои вещи и деньги. Заметь, в отличие от вас с отцом, я даю шанс начать новую жизнь не с нуля.
Она дернула головой, медленно обернулась:
— Что?
— Я не буду покупать тебе квартиру, мама. Справляйся сама, ты взрослая и еще совсем не старая, — произнесла я ровным голосом. — И ты не будешь больше жить со мной. Однажды выставила меня, теперь я делаю то же самое. Только даю больше, чем ты мне когда-то.
Мать побледнела, а потом лицо исказилось гневом:
— Ты... Ты выгоняешь родную мать? Ту, что родила, вырастила!
— И выбросила. Как мусор, — закончила я. — Прекрасно это помню. Мне было восемнадцать, на улице ноябрь, а в том пакете даже теплой куртки не было. Ты сказала: «Мы выполнили свой долг по отношению к ребенку. А тебе взрослой ничего не должны». Теперь я говорю то же самое.
— Неблагодарная! — закричала мать. — После всего, что я для тебя сделала!
Я молчала. Просто взяла сумку и поставила ее у двери. Рядом положила конверт.
— Здесь хватит на первое время, — сказала я. — И на аренду комнаты. Ты можешь перестать ломать комедию и поехать домой к отцу. Или разделить вашу с ним квартиру по суду, доиграв спектакль с разводом до конца. Я даю тебе больше, чем ты дала мне — выбор. Представляешь, как это прекрасно? Вот у кого-то его просто нет. Но ты больше не войдешь в эту квартиру. И можешь не рассчитывать на мою помощь в дальнейшем.
— Ты пожалеешь! — голос матери сорвался. — Ты еще приползешь ко мне!
Я открыла входную дверь.
— Уходи, хватит с меня этого цирка. Господи, ты два месяца ломала эту комедию, чтобы стрясти с меня квартиру? Кстати, зачем она вам? Сдавать, что ли? Мам, очнись, у меня и эта-то в ипотеке.
— Мы думали, ты богатая, — с гримасой отвращения бросила мне мать. — Впрочем, чего было ожидать от неблагодарной девчонки. Ты и учиться-то не смогла, даже в колледж поступить. О чем мы говорим? Ну ничего, престарелые родители имеют право на алименты. Заплатишь как миленькая. Мы — малоимущие, а дочь жирует.
И она ушла, схватив сумку, натянув пальто, проклиная меня последними словами.
Когда дверь за матерью закрылась, я повернула ключ в замке. Потом защелку, накинула цепочку. Подумала, что все равно надо сменить замок, заедает.
Я не плакала. Все слезы уже давно были пролиты той восемнадцатилетней Леной, ночевавшей на вокзале. А эта, новая, точно знала, что не стоит жалеть тех, кто тебя однажды уже предал.