Государева земля и помещичье владение: основы российского землеустройства
В необъятной российской державе, где экономический пульс веками отмерял ритм сельскохозяйственных циклов, земля была не просто средством производства, а самой сутью бытия, альфой и омегой общественного устройства. Представление о земле как о свободно обращающемся товаре, доступном всякому, кто мог похвастаться тугим кошелем, показалось бы человеку той эпохи столь же диковинным, как и мысль о вояже на Луну. Вместо этого простиралась сложная, многоярусная система земельных отношений, на вершине которой, подобно солнцу в зените, сиял государь-император, почитавшийся верховным распорядителем всех российских просторов. От его монарших щедрот и милостей зависели судьбы земель и тех, кто на них неустанно трудился. Ниже по иерархической лестнице располагалось дворянство – служилое сословие, получавшее от короны земельные пожалования, известные как поместья, в обмен на верную службу, будь то ратная доблесть на поле брани или усердие на гражданском поприще. Изначально поместье жаловалось в пожизненное пользование, но с течением времени, особенно с XVIII столетия, оно все теснее сливалось с вотчиной – древней формой наследственного землевладения, превращаясь в практически безраздельную собственность помещика. К середине XIX века благородному сословию принадлежало свыше 105 миллионов десятин земли (что составляет более 115 миллионов гектаров), на которых проживало и в поте лица своего трудилось более 20 миллионов крепостных душ мужского пола – внушительная армия подневольных работников.
У подножия этой земельной пирамиды, составляя ее незыблемый, монолитный фундамент, находилось многомиллионное крестьянство. Его связь с землей носила почти сакральный, мистический характер, однако права на нее оставались призрачными и тяжко обремененными. Основная часть обрабатываемых угодий в пределах помещичьего имения безраздельно принадлежала барину. Эта земля, сердце любого имения, делилась на две неравные части. Первая, барская запашка (или домен, как сказали бы в Европе), возделывалась исключительно трудом крепостных для нужд и, разумеется, прибытка помещика. Урожай с этих полей, до последнего колоска, до последнего зернышка, поступал в просторные господские амбары, а затем, если барин отличался предприимчивостью, отправлялся на рынок, в том числе и заграничный, принося желанную валюту и возможность тешить себя заморскими диковинами. Размер барской запашки весьма ощутимо варьировался: в плодородных черноземных губерниях, где производство зерна на продажу сулило немалые барыши, она могла занимать до половины, а то и более, всей пахотной земли имения. Именно для обработки этих тучных господских нив и существовала барщина – изнурительная, отнимавшая лучшие силы и драгоценное время повинность.
Вторая часть помещичьей земли отводилась под крестьянские наделы. Эти участки, передававшиеся из поколения в поколение в пределах крестьянской семьи или общины, отнюдь не были собственностью крестьянина в современном понимании. Он был лишь временным, хотя и наследственным, пользователем, обязанным за это сомнительное право нести целый ворох разнообразных и многочисленных повинностей. Размер надела зависел от множества переплетающихся факторов: от щедрости или скупости почвы, от веками сложившихся местных обычаев, от произвола или благосклонности помещика и, не в последнюю очередь, от количества «тягловых единиц» – рабочих рук – в крестьянской семье. В среднем по России в первой половине XIX века душевой надел крепостного крестьянина колебался в пределах от 3 до 4,5 десятин (что примерно равно 3,3 – 5 гектарам) пахотной земли, однако в густонаселенных нечерноземных губерниях он мог быть и значительно скуднее, порой не достигая и одной десятины на душу, что фактически обрекало семью на полуголодное, если не полностью нищенское, существование. Этот крохотный клочок земли должен был не только прокормить крестьянскую семью, но и обеспечить ее семенами на будущий, всегда непредсказуемый, год, да еще и дать какие-то излишки для уплаты оброка и прочих бесчисленных поборов. Существовали и другие категории зависимого сельского населения: государственные крестьяне, принадлежавшие казне и платившие подати непосредственно в государственную казну, их положение, как правило, было несколько легче; удельные крестьяне, принадлежавшие императорской фамилии, также имели свои специфические особенности в отбывании повинностей. Но именно частновладельческие крепостные составляли ядро подневольного населения, их судьба была наиболее тесно и фатально связана с волей и хозяйственными интересами конкретного помещика. Земля, эта вечная кормилица, для них чаще оборачивалась суровой, безжалостной госпожой, державшей их в своих цепких, стальных объятиях.
Крестьянский мир: тягло, община и стремление к самодостаточности
Экономическим ядром русской деревни, ее неустанно пульсирующей клеткой, был крестьянский двор (или «дым», как его называли в старину) – не просто бревенчатая изба с примыкающими к ней хозяйственными постройками, а сложный, во многом замкнутый на себя производственный организм. Вся жизнь этого маленького, обособленного мирка подчинялась неумолимому ритму сельскохозяйственных работ и отчаянному стремлению к максимальной самодостаточности, ибо помощи ждать было практически неоткуда, а рынок был далек, капризен и не всегда доступен. Во главе двора, как правило, стоял «большак» – обычно отец семейства, на чьих плечах, согбенных годами и трудом, лежала вся непомерная тяжесть ответственности за ведение скудного хозяйства и исправное, своевременное выполнение всех повинностей перед барином.
Основой фискальной и хозяйственной системы являлось тягло – своего рода условная единица, объединявшая трудовые и податные обязанности крестьянского двора. Тягловая семья, то есть семья, имевшая достаточное количество работников, должна была выставлять этих работников на барщину, аккуратно платить оброк и нести другие многочисленные, порой неожиданные, повинности. Размер тягла и, соответственно, объем обязанностей, напрямую зависел от количества работников мужского пола в семье (женский труд, хотя и был не менее тяжел, учитывался иначе) и от размера выделенного крестьянского надела.
Неотъемлемой, фундаментальной частью жизни русского крестьянства была сельская община (известная также как «мир» или, в древности, «вервь»). Эта архаичная, но удивительно живучая форма социальной организации играла колоссальную, порой решающую, роль в экономической жизни деревни. Община отвечала за периодические переделы земли между дворами, стремясь, по крайней мере, в теории, обеспечить каждому хозяйству примерно равные по качеству и количеству участки пахотной земли, что, впрочем, на практике не всегда удавалось и часто становилось источником скрытых обид и открытых споров. Именно община несла тяжелую круговую поруку – коллективную ответственность за уплату всех податей и выполнение повинностей перед помещиком и государством. Если какой-либо двор разорялся или оказывался не в состоянии выполнить свои обязательства, непосильное бремя ложилось на плечи остальных членов общины. «Мир» также зорко регулировал хозяйственную жизнь: определял сроки начала и окончания полевых работ (сев, жатва), следил за неукоснительным соблюдением трехпольного севооборота (пар – озимые – яровые), который безраздельно господствовал на большей части территории России, решал насущные вопросы пользования общинными угодьями – лугами, пастбищами, лесами. Эта общинная организация, с одной стороны, несомненно, обеспечивала определенную социальную защиту и так необходимую взаимопомощь в суровых условиях, с другой – ощутимо сковывала инициативу отдельных, более предприимчивых и удачливых крестьян, усредняла хозяйственные результаты и способствовала консервации архаичных, малоэффективных методов ведения сельского хозяйства.
Крестьянское хозяйство было по преимуществу натуральным, ориентированным на выживание. Главной, всепоглощающей задачей было прокормить семью и выполнить бесконечные повинности. Основными возделываемыми культурами были рожь («матушка-рожь кормит всех сплошь», – гласила народная мудрость), овес (незаменимый корм для единственной лошаденки, если она была), ячмень, гречиха, просо. Пшеница, более требовательная к плодородию почвы и капризам климата, выращивалась значительно реже, в основном в южных, благодатных черноземных губерниях. С конца XVIII – начала XIX века начал медленно, но верно распространяться картофель («второй хлеб», как его стали называть позднее), поначалу встречаемый с большим недоверием и даже суеверным страхом, но затем прочно вошедший в крестьянский рацион. Урожайность оставалась удручающе низкой: «сам-три» (то есть урожай в три раза больше посеянного) считалось уже неплохим результатом, а в неурожайные годы, которые случались с пугающей регулярностью из-за сурового, непредсказуемого климата (короткое, часто дождливое лето, ранние осенние заморозки, летние засухи), сбор едва покрывал семенной фонд, обрекая крестьян на долгие месяцы голода или полуголодного прозябания. Скромный огород давал капусту, репу (до появления картофеля игравшую его роль в рационе), лук, огурцы, морковь. Скота держали мало, ибо прокормить его было непросто: рабочую лошаденку (если очень повезет), корову-кормилицу, несколько овец да пару вечно голодных свиней. Излишки, если они чудом образовывались после всех выплат, шли на уплату денежного оброка или на продажу на ближайшем сельском торжке для приобретения жизненно необходимой соли, дефицитных железных изделий (серпов, кос, лемехов для сохи), дегтя для смазки колес и других насущных товаров, которые невозможно было произвести в собственном хозяйстве. Домашние промыслы – прядение льна и шерсти, ткачество (производство грубого, но прочного холста и сукна для одежды), плетение лаптей, изготовление простой деревянной утвари – были неотъемлемой, органичной частью крестьянского быта, обеспечивая семью самой необходимой одеждой и предметами обихода. Этот маленький, замкнутый, почти отрезанный от большого мира крестьянский двор, с его вечной, изнурительной борьбой за выживание, был насквозь пронизан духом сурового коллективизма и фатальной, почти мистической зависимости от капризных сил природы и всемогущей воли господина.
Барщина и оброк: две грани крестьянской повинности на Руси
Экономическая зависимость русского крепостного крестьянина от помещика находила свое наиболее зримое и тяжкое выражение в двух основных, краеугольных формах повинностей – барщине и оброке. Эти два столпа крепостнической системы, словно неумолимые жернова, перемалывали крестьянский труд, обеспечивая праздное благосостояние дворянского сословия и формируя тот специфический, полный противоречий уклад российской экономики, который просуществовал на протяжении нескольких столетий. Выбор между барщиной и оброком, или их хитроумное сочетание, зависели от целого сонма факторов: от плодородия земли и климатических условий, от наличия или отсутствия рынков сбыта для сельскохозяйственной продукции, от хозяйственных предпочтений и даже от характера самого помещика, и, конечно же, от веками сложившихся местных традиций.
Барщина, или, как ее еще называли в народе, «изделье», представляла собой отработочную ренту – прямую обязанность крестьянина даром, без какой-либо оплаты, трудиться на земле помещика (так называемой барской запашке) со своим собственным, часто весьма скудным, инвентарем и своей тягловой силой, если таковая имелась. Количество барщинных дней в неделю могло быть различным и часто зависело от произвола помещика. Хотя знаменитый указ Павла I от 1797 года и рекомендовал ограничить барщину тремя днями в неделю, оставив три дня на работу крестьянина в своем собственном хозяйстве (а воскресенье – для молитвы и отдыха), этот указ, к сожалению, носил скорее декларативный, рекомендательный характер и повсеместно, сплошь и рядом, нарушался помещиками, не желавшими упускать свою выгоду. В плодородных черноземных губерниях, где помещикам было особенно выгодно производить товарный хлеб на продажу, барщина могла достигать четырех, пяти, а то и всех шести дней в неделю, фактически превращая крестьянский надел в обузу, на обработку которой у измученного крестьянина просто не оставалось ни времени, ни сил. Помимо изнурительных полевых работ (пахоты, сева, жатвы, сенокоса), крестьяне на барщине привлекались к строительству и ремонту господских усадеб, дорог, мостов, к трудоемкой заготовке и вывозу леса, к работе на различных помещичьих промыслах (винокурнях, полотняных мануфактурах, кирпичных заводах), а также к многочисленным и разнообразным дворовым услугам. Особенно тяжелой и беспросветной формой эксплуатации была так называемая «месячина», когда помещик полностью отбирал у крестьян их земельные наделы, переводя их на скудное натуральное содержание (месячный паек) и заставляя все свое время, от зари до зари, работать исключительно на господском хозяйстве. Такая форма эксплуатации, по сути, мало чем отличавшаяся от рабства, была особенно распространена в наиболее плодородных, хлебородных районах страны.
Оброк, в свою очередь, представлял собой продуктовую или, позднее, денежную ренту. При натуральном оброке крестьянин обязан был регулярно, в установленные сроки, поставлять помещику определенное, заранее оговоренное (или произвольно назначенное) количество сельскохозяйственных продуктов: отборного зерна (ржи, овса, пшеницы), свежесмолотой муки, живого скота (быков, баранов, свиней), домашней птицы (кур, гусей, уток), яиц, сливочного масла, душистого меда, пчелиного воска, лесных грибов и ягод, свежей рыбы, льна-сырца, конопли, домотканого холста и сукна, а также других изделий своего нехитрого хозяйства. Размеры натурального оброка устанавливались помещиком и могли быть весьма значительными, порой отнимая у крестьянина львиную долю всего произведенного им продукта, оставляя семью на грани выживания. Эта форма повинности была особенно характерна для менее плодородных, нечерноземных губерний, где помещикам было экономически невыгодно вести крупное собственное барское хозяйство, а также для тех регионов, где крестьяне активно занимались различными неземледельческими промыслами.
С постепенным, но неуклонным развитием товарно-денежных отношений, особенно начиная с XVIII века, все большее распространение стал получать денежный оброк. Помещику становилось все выгоднее получать от своих крестьян живые деньги, на которые он мог приобрести необходимые ему товары и услуги на рынке, нежели утруждать себя хлопотной реализацией разнообразных натуральных продуктов. Размер денежного оброка также устанавливался помещиком зачастую произвольно и имел тенденцию к постоянному росту, особенно в периоды инфляции или увеличения барских аппетитов и потребностей. В первой половине XIX века средний размер денежного оброка с души мужского пола колебался в пределах от 5 до 25 рублей серебром в год, что для многих, особенно малоземельных, крестьянских хозяйств было весьма обременительной, а порой и непосильной суммой. Чтобы собрать необходимые деньги на уплату оброка, крестьяне вынуждены были заниматься различными кустарными промыслами, уходить на заработки в города или на промышленные предприятия (это явление получило название отходничество), что, с одной стороны, отрывало их от собственного сельского хозяйства, но, с другой, способствовало их постепенному приобщению к рыночным отношениям и формированию слоя более предприимчивых, оборотистых крестьян.
Нередко помещики практиковали смешанную систему, требуя от своих крестьян и отработок на барском поле, и уплаты натурального или денежного оброка. Кроме этих основных повинностей, существовало великое множество мелких, но оттого не менее обременительных поборов и обязанностей: подводная повинность (обязанность предоставлять своих лошадей и телеги для господских нужд), участие в строительных и ремонтных работах, сбор ягод и грибов для барского стола, прядение и ткачество для нужд господского дома и так далее, и тому подобное. Вся эта многосложная, запутанная система, основанная на внеэкономическом принуждении, обеспечивала помещикам относительно стабильный доход и возможность вести зачастую праздный, полный роскоши образ жизни, но одновременно она же консервировала крайне низкую производительность крестьянского труда и архаичные, малоэффективные методы ведения сельского хозяйства, становясь мощным тормозом на пути экономического развития всей страны.
Помещичья усадьба: от натурального хозяйства к товарному производству
Помещичья усадьба в России, особенно в период своего расцвета в XVIII – первой половине XIX века, представляла собой не просто жилище дворянской семьи, а сложный, многогранный социально-экономический организм, являвшийся центром управления обширными земельными владениями и судьбами сотен, а то и тысяч крепостных душ. Экономический уклад типичной усадьбы прошел долгий, извилистый путь эволюции, от почти полностью замкнутого, самодостаточного натурального хозяйства к настойчивым, хотя и не всегда удачным, попыткам интеграции в растущий внутренний и внешний рынок.
В основе экономики любого помещичьего имения, будь то скромная усадьба мелкопоместного дворянина или роскошный дворец богатого вельможи, лежала безжалостная эксплуатация дарового труда крепостных крестьян, которые либо обрабатывали обширную барскую запашку (при господстве барщинной системы), либо исправно платили натуральный или денежный оброк. Доходы, получаемые от имения, позволяли помещику содержать усадьбу в подобающем виде, вести образ жизни, соответствующий его высокому сословному положению, служить государю (военная или гражданская служба для дворян была обязательной до Манифеста о вольности дворянства 1762 года, а затем оставалась делом чести и престижа), давать достойное образование своим детям и блистать на балах и приемах в свете.
Изначально, в XVII и даже в начале XVIII столетия, большинство помещичьих хозяйств в России носило преимущественно натуральный, почти автаркический характер. Продукция, получаемая с барской запашки или в виде натурального оброка от крестьян, шла в основном на непосредственное удовлетворение разнообразных потребностей самого помещика, его многочисленной семьи и еще более многочисленной дворни. В каждой уважающей себя усадьбе имелись свои дворовые ремесленники – кузнецы, плотники, столяры, портные, сапожники, ткачи – как правило, из числа наиболее способных крепостных, которые обеспечивали имение практически всем необходимым, от сельскохозяйственного инвентаря и конской сбруи до изящной мебели и модной одежды. Излишки продукции, если таковые случайно образовывались, могли, конечно, продаваться на ближайшем сельском рынке или ярмарке, но товарность таких хозяйств, их ориентация на рынок, была крайне низкой.
Однако с постепенным, но неуклонным развитием внутреннего и внешнего рынка, особенно во второй половине XVIII – начале XIX века, многие российские помещики стали проявлять все больший, уже не праздный, интерес к производству сельскохозяйственной продукции на продажу. Этому процессу в немалой степени способствовал постоянно растущий спрос на русский хлеб как внутри страны (в связи с ростом городов, увеличением численности неземледельческого населения и потребностями армии), так и за рубежом (Россия в этот период превращалась в одного из крупнейших экспортеров зерна в Европу, особенно в Англию). В плодородных черноземных губерниях помещики активно расширяли барскую запашку, нередко за счет сокращения крестьянских наделов, увеличивали и ужесточали барщинные повинности, стремясь получить как можно больше товарного хлеба. Некоторые, наиболее просвещенные и предприимчивые, даже пытались заводить новые, более производительные сельскохозяйственные орудия (железные плуги вместо архаичной сохи, веялки, молотилки), пробовали внедрять улучшенные системы севооборота (например, многополье), разводить породистый, более продуктивный скот. Появились даже так называемые образцовые имения, где хозяйство пытались вести на рациональных, «агрономических» началах, иногда с привлечением иностранных специалистов-управляющих.
Помимо зернового хозяйства, которое оставалось основной статьей дохода для большинства помещиков, в их имениях развивались и другие отрасли, все более ориентированные на рынок. Огромное распространение, особенно в нечерноземных губерниях, получило винокурение – производство водки («хлебного вина») из собственного, часто низкокачественного, зерна. Винокуренные заводы, работавшие на даровом крепостном труде, приносили помещикам весьма значительные и стабильные доходы, тем более что государство предоставляло дворянству фактическую монополию на производство и оптовую продажу алкоголя. Активно развивалось также производство различных технических культур: льна и конопли (сырья для процветавших полотняных и канатных мануфактур), а с начала XIX века – и сахарной свеклы (для первых сахарных заводов, суливших большие прибыли). Некоторые, особенно крупные и богатые, помещики не останавливались на этом и заводили в своих имениях собственные крепостные мануфактуры – суконные, полотняные, стекольные, металлургические, кожевенные, где почти бесплатный труд крепостных позволял производить относительно дешевую, хотя и не всегда высококачественную, продукцию, находившую сбыт как на внутреннем, так и, реже, на внешнем рынке. К началу XIX века в России насчитывалось уже несколько тысяч таких вотчинных предприятий.
Тем не менее, следует признать, что переход к товарному производству в специфических условиях российского крепостного права был крайне сложен и полон глубоких, неразрешимых противоречий. Принудительный, подневольный труд крепостных был изначально малопроизводителен, крестьяне не были материально заинтересованы в результатах своего труда на барском поле или на помещичьей мануфактуре. Уровень агротехники и общая культура земледелия в подавляющем большинстве имений оставались на крайне низком, архаичном уровне. Помещики зачастую предпочитали не интенсифицировать производство, вкладывая средства в его улучшение, а расширять его экстенсивно, за счет простого увеличения барщины, распашки новых, менее плодородных земель или усиления эксплуатации крестьян. Многие дворяне, особенно мелкопоместные, не имевшие достаточных средств и знаний, вели хозяйство по дедовским методам, не проявляя никакого интереса к его рационализации, и в результате часто оказывались в долгах, закладывая и перезакладывая свои имения и души в кредитных учреждениях. К середине XIX века, накануне отмены крепостного права, значительная часть дворянских имений была обременена огромными долгами.
Таким образом, помещичья усадьба в крепостную эпоху представляла собой сложный, причудливый конгломерат натурально-потребительских и товарно-рыночных элементов. Жгучее стремление к получению денежных доходов и интеграции в бурно развивающийся рынок парадоксальным образом соседствовало с сохранением и даже ужесточением архаичных методов хозяйствования, основанных на внеэкономическом принуждении и личной зависимости крестьян. Эта внутренняя двойственность и глубокая противоречивость крепостнической системы хозяйствования во многом и предопределила ее растущую неэффективность и историческую обреченность, став одним из главных, если не основным, тормозов на пути экономического и социального развития России.
Незримые узы: патернализм, контроль и хрупкий баланс сил
Экономика крепостной деревни была неразрывно, тысячами нитей сплетена с особой, уникальной системой социально-правовых отношений, в рамках которой помещик обладал почти безграничной, порой деспотичной, властью над личностью, трудом и даже имуществом своих крестьян. Эта власть, уходившая своими корнями в глубь веков и окончательно закрепленная законодательно (особенно Соборным уложением 1649 года, которое фактически прикрепило крестьян к земле и к личности владельца), создавала неповторимую, тяжелую атмосферу, в которой причудливо, словно в калейдоскопе, переплетались элементы отеческой, покровительственной заботы (или, по крайней мере, ее тщательно культивируемой видимости), тотального, всепроникающего контроля и глухого, скрытого, а порой и отчаянно-явного, сопротивления.
Власть помещика над своими крепостными была поистине всеобъемлющей, почти абсолютной. Он был для них не только хозяином земли, которую они обрабатывали, но и непререкаемым законодателем, верховным судьей и полновластным администратором в одном лице. Помещик по своему усмотрению мог устанавливать и изменять размеры повинностей, переводить крестьян с денежного оброка на изнурительную барщину и обратно, переселять их целыми деревнями с одного места на другое, даже в отдаленные губернии, продавать их (вплоть до указа 1833 года, запретившего продажу крестьян без земли и раздробление семей, что, впрочем, не всегда соблюдалось; до этого крестьян продавали как скот, о чем свидетельствуют газетные объявления той эпохи, где рядом с предложением купить рысака или породистую собаку можно было встретить объявление о продаже «девки справной» или «мальчика для услуг»), женить и выдавать замуж по своему произволу, не считаясь с их чувствами, наказывать телесно за малейшие провинности или просто за дурное настроение (в ход шли розги, плети, а для особо «непокорных» – ссылка в Сибирь на каторжные работы или сдача в рекруты вне очереди, что было равносильно гражданской смерти). Крестьяне, по сути, не имели права жаловаться на своего господина вышестоящим властям, их свидетельские показания в суде против него не принимались во внимание. Эта безграничная, ничем не сдерживаемая власть, безусловно, развращала одних помещиков, превращая их в жестоких самодуров, и делала других, их крепостных, в безропотных, забитых исполнителей чужой воли, создавая благодатную почву для многочисленных злоупотреблений и трагедий, картины которых с такой пронзительной силой запечатлены на страницах русской классической литературы.
Однако, рисуя эту, без сомнения, мрачную и гнетущую картину, нельзя не упомянуть и о другой, более сложной и неоднозначной стороне медали – о так называемом помещичьем патернализме. Идея о том, что помещик является своего рода «отцом» для своих крестьян, обязанным не только требовать от них беспрекословного повиновения и усердного труда, но и по-отечески заботиться об их насущных нуждах, была достаточно широко распространена в дворянской среде, особенно среди более просвещенных, гуманных и религиозных ее представителей. Такой «добрый барин», не чуждый христианского милосердия, мог в голодный, неурожайный год помочь своим крестьянам хлебом из господских амбаров, оказать необходимое содействие при строительстве или ремонте крестьянской избы, позаботиться о больных, старых и немощных, о сиротах, оставшихся без попечения, справедливо разрешить спор между соседями, предотвратив вражду. В некоторых, наиболее передовых и богатых имениях по инициативе помещиков даже создавались примитивные школы для крестьянских детей, небольшие больницы или фельдшерские пункты, где крепостные могли получить хоть какую-то медицинскую помощь. Разумеется, этот патернализм зачастую был лишь красивым фасадом, фиговым листком, прикрывавшим суровую реальность безжалостной эксплуатации, или же продуманным способом обеспечить большую лояльность крестьян и, как следствие, более высокую производительность их труда. Но нельзя отрицать и того факта, что в отдельных, пусть и не столь частых, случаях он действительно смягчал невыносимые тяготы крепостной жизни и способствовал установлению более человечных, хотя и глубоко неравных, отношений между господами и их подданными.
Несмотря на тотальный, казалось бы, всепроникающий контроль, крестьянский мир отнюдь не был абсолютно пассивным и безгласным. Существовали различные, порой весьма изобретательные, формы сопротивления всевластию крепостнического гнета. Наиболее распространенными и относительно безопасными были пассивные формы: нарочито нерадивая, медленная работа на барщине («работа не волк, в лес не убежит»), умышленная порча господского инвентаря, сокрытие части урожая от бдительного ока управляющего, подача коллективных жалоб (хотя это и было весьма рискованным предприятием, грозившим суровым наказанием) на особо жестоких и алчных управляющих или самих помещиков. Более активной и отчаянной формой протеста был побег – крестьяне в одиночку, небольшими группами или даже целыми семьями, бросив все нажитое, бежали на далекие окраины страны, на вольный Дон, в необжитую Сибирь, на далекий Кавказ, где надеялись обрести долгожданную свободу и начать новую жизнь. Государство и помещики жестоко преследовали беглых, организовывали специальные сыскные экспедиции, но поток отчаявшихся не иссякал на протяжении всей долгой крепостной эпохи.
Временами глухое, пассивное сопротивление, доведенное до крайности, перерастало в открытые крестьянские волнения и даже полномасштабные восстания. Хотя крупные, охватывавшие целые регионы и сотрясавшие основы государства восстания (подобные грозным движениям под предводительством Ивана Болотникова, Степана Разина или Емельяна Пугачева) были относительно редки, локальные бунты, поджоги помещичьих усадеб, убийства особо ненавистных, прославившихся своей жестокостью господ или их управляющих случались достаточно часто, особенно в периоды резкого усиления эксплуатации, голода или стихийных бедствий. Эти отчаянные вспышки народного гнева, как правило, жестоко и кроваво подавлялись регулярными войсками, но они служили грозным, недвусмысленным напоминанием властям и дворянству о том, что терпение народа не безгранично и что под пеплом подневольного смирения тлеют угли протеста.
Внутри самой крестьянской общины, этого маленького мира со своими законами и обычаями, также существовали свои, веками выработанные механизмы регулирования отношений и поддержания внутреннего порядка, основанные на неписаном обычном праве и глубоко укоренившихся традициях. Мирской сход, собрание всех домохозяев деревни, решал многие насущные вопросы внутренней жизни общины, порой даже вступая в скрытое или явное противоречие с волей и интересами помещика. Этот сложный, полный внутренних напряжений «хрупкий баланс сил», где деспотическая, почти неограниченная власть помещика сдерживалась не столько буквой закона (который почти всегда был на его стороне), сколько вековыми обычаями, подспудным страхом крестьянского бунта и, в некоторой, весьма ограниченной степени, экономическими соображениями (ибо невыгодно доводить до полного разорения своих же работников), и составлял ту неповторимую, полную драматизма социально-экономическую реальность русской крепостной деревни. Это была система, построенная на незримых, но прочнейших узах личной зависимости, где каждый шаг, каждый вздох крестьянина был под неусыпным контролем, но где и в самой беспросветной, казалось бы, неволе всегда теплилась неугасимая искра надежды на лучшую долю и вечное, неистребимое стремление к свободе и справедливости.