С Иваном Владимировичем Белым познакомился в подмосковном санатории имени Герцена году в 2001-м. Контингент этого санатория – люди, большей частью, пожилые. Ивану Владимировичу в тот год тоже было уже за 70, но он выделялся среди своих сверстников необычной моложавостью. Она просто бросалась в глаза. Высокий, статный, в ярком спортивном костюме, с большой шевелюрой совершенно белых волнистых волос.
Мы оказались соседями по столу, быстро раззнакомились и потом подолгу беседовали за чаем, во время прогулок по парку.
Выяснилось, что у Ивана Владимировича порок сердца, который стал результатом ревматизма, приобретенного во время войны. Отверстие митрального клапана сузилось до такой степени, что, как говорили потрясенные врачи, это было несовместимо с жизнью. Но воля к жизни у этого человека была такой, что даже физиология отступала…
Воевал Иван Владимирович совсем еще мальчишкой: в 13 лет, хлебнув горя от немцев (был избит до полусмерти солдатами и местным полицаем), он ушел в партизанский отряд, который действовал в Минской области Белоруссии. Когда я узнал об этом, естественно, забросал его вопросами. И услышал историю, которая, на мой взгляд, должна быть сохранена в народной памяти.
«Наш партизанский отряд был создан и действовал недалеко от местечка Смолевичи Минской области. Причем, как это ни покажется удивительным, к его формированию имели отношение мы, тогдашние мальчишки 13 - 14 лет. Дело в том, что рядом с нашим поселком часто останавливались колонны советских военнопленных, которых гнали на запад. Люди голодали, было много раненых, больных. И мы, мальчишки, решили помогать им. В местном совхозе – Госплодопитомнике им. Ленина – взяли подводу, поставили в нее большую бочку, собирали по людям картошку, овощи и завозили все это в бочке на территорию лагеря. Немцы, надо сказать, разрешали это делать.
Как-то раз в поселке к нам подошел человек, представился сотрудником особого отдела, и попросил – если мы готовы – помочь бежать военнопленным. План был такой. Когда мы раздавали воду и продукты, мы предлагали тем, кто хотел бы бежать, ночью прятаться под трупами умерших, которых сносили на край колонны. Когда колонну уводили, мы помогали этим людям выбраться и уводили их в лес к подпольщикам. Командиром нашего отряда как раз и был один из таких бежавших офицеров.
В отряде мне приходилось заниматься и подрывным делом, и ходить на разведку, и участвовать в налетах на немцев. Часто ходил по заданию в Витебск – там располагался штаб партизанского движения, там работал подпольный комитет партии, все руководство белорусского подполья там находилось. Был лично знаком с Машеровым. Когда в очередной раз я приходил с донесением, его жена – полная добрая женщина - всегда говорила:
- Вот Ваня пришел. Ты покорми его, обогрей, умой. Он измучился, бедный. А завтра уж будешь с ним разговаривать.
Доверяли мне очень серьезные сведения. Часто всю информацию приходилось запоминать: никаких бумажек, никаких документов.
И вот однажды в ноябре 1943 года я возвращался из Витебска после выполнения очередного задания. В тот раз, как на грех, шел с донесением: пакет был привязан к руке под рубахой. И, видно, кто-то меня предал, потому что немцы меня поджидали. Когда я услышал лай собак, а потом и немецкую речь, бросился в лес в сторону от дороги. Но меня заметили, и началась погоня. Я судорожно соображал, куда бежать. Возвращаться назад нельзя – меня бы точно поймали. Пробиваться к отряду тоже опасно, я мог бы привести немцев в отряд. А кто знает, сколько их было...
И тут я вспомнил, что когда-то нам рассказывали: собаки боятся тонкого льда. На тонкий лед, где бы он ни был, собаки не пойдут. И я побежал в сторону небольшого болота, которое находилось неподалеку в лесу. Уже ударили первые морозы, на лужах появился тонкий ледок, и я был уверен, что на болоте смогу оторваться от преследователей. Без собак немцы мой след потеряют.
Вот и болото. Вдали виднелась большая рябина, там я и решил спрятаться. Времени было в обрез, собаки лаяли уже где-то совсем рядом.
Добрался до дерева, затаился. А немцы дошли до края болота и остановились. Идти дальше им не хотелось. И они сделали по болоту несколько залпов из гранатомета. Один снаряд попал в рябину. Меня ранило и контузило. Пару суток, наверное, я пролежал без сознания, но потом все-таки пришел в себя. Понял, что у меня перебита нога, кровоточит. Спасло то, что на ноге был сапог, а в сапог набралась холодная вода, и кровотечение приостановилось. Проверил донесение – на месте. В руке – лимонка, кольцо лимонки – на большом пальце. Лимонку я приготовил, когда заходил на болото. Если бы я увидел, что немцы могут меня схватить, я должен был выдернуть чеку и подорваться. Этого требовала инструкция, потому что донесение было не зашифровано, написано открытым текстом.
А с края болота доносился собачий лай. И я понял, что немцы не уходят, ждут. Сутки лежу – собаки лают, вторые сутки – лают. Потом немцы сделали еще два выстрела из гранатомета и все-таки ушли.
Я снял шарф, перетянул им ногу, чтобы в движении кровотечение не возобновилось, а сдвинуться с места не смог: не было сил.
Мне повезло, что от взрыва рябина, у которой я прятался, рухнула, и я оказался среди веток с множеством спелых ягод, уже подмерзших. В правой руке я грел ягоды, – потому что в левой была лимонка, от которой я не мог освободиться: палец отек, и кольцо чеки снять было невозможно – так вот я грел в руке ягоды и жевал их. Дня четыре я пролежал под рябиной-кормилицей, набираясь сил. И только потом пополз по окрепшему льду в сторону своих. Идти не мог: во-первых, контузия, а во-вторых, кость ноги, как потом выяснилось, была раздроблена.
По дороге жевал грибки, ягоды, которые мне попадались. Согрею в руке, пожую-пожую и выплюну. Боялся горло застудить...
До отряда дополз за неделю.
Часовые на кордоне заметили меня издали. Кричат:
- Стой! Кто?
Отвечаю: такой-то.
А они мне в ответ:
- Нет такого в живых! Кто ты? Лазутчик?
В отряде, действительно, считали, что я погиб. В срок с задания не вернулся, сведений, что попал к немцам, не было. Сделали вывод: погиб при исполнении задания. И даже представление к посмертному награждению отправили в Москву.
И вот я лежу и думаю: сейчас еще свои пристрелят, не разобравшись. А потом вроде как почудилось: среди часовых голос моего знакомого слышится. Кричу:
- Миша, это ты?
Отвечает:
- Я, Иван.
И слышу, он говорит ребятам:
- Да пойдем посмотрим, вроде как Иван это.
Подходят. Я им сразу о гранате, что в руке, сказал, мол, будьте осторожны. И тут силы меня совсем покинули.
Ребята вырубили две жерди, сделали что-то вроде носилок и так донесли меня до лагеря. И сразу к командиру отряда. Донесение сняли с руки. Вызвали сапера, прямо по живому – другой возможности не было – разрезали кольцо и удалили гранату.
До конца года меня лечили в отряде. Судя по всему, после долгого лежания в холодной воде на болоте у меня начался ревматизм. Температура не проходила. Все суставы распухли. Фельдшер попросил привезти из деревни деревянную бочку. Грел воду, запаривал в ней какие-то травы, ветки, и потом в бочку с этим горячим отваром опускал меня. Из бочки только голова торчала. Так и выходил.
К январю я уже встал на ноги. Но кость срослась неправильно. Нога не сгибалась. На задания я все равно ходил, правда, теперь только со взрослыми. Так до самого освобождения Минска я и провел в отряде.
Когда пришли наши, просил, чтобы призвали в войска. Но мне было отказано. По состоянию здоровья. Сказали: ты, парень, свое отвоевал!»
Иван Владимирович Белый был родом из Белоруссии, но по национальности не белорус. Его отец – питерский рабочий, которого направили на работу в Белоруссию в период коллективизации. Отца убили кулаки. Хотели извести и детей: подожгли дом, когда мать была на работе в поле. Но совсем еще крошечных детей спасли соседи. За что тоже поплатились: всю семью до единого человека вырезали.
После войны учился в ФЗО, затем окончил Минский политехнический институт. Работал на стройках Белоруссии, восстанавливал Ташкент, разрушенный землетрясением, строил предприятия химической промышленности в Прибалтике. Работал в качестве советника за рубежом.
Кандидат технических наук. Автор нескольких выдающихся изобретений.
Вечная память замечательному человеку!