Из пепла в лес: Новая жизнь Меланьи
– Как ты выжила в том пламени? Местные жители рассказывали, что ты сгорела дотла?
Меланья отвела взгляд, словно пытаясь сбежать от нахлынувших воспоминаний, где перед внутренним взором, как в старой киноленте, вновь и вновь прокручивались страшные кадры минувших лет.
Огненное крещение
– В тот день разыгралась не просто буря, а настоящая вакханалия стихии, – не спеша начала свою исповедь Меланья.
– Молния, словно разящий клинок небесного воина, обрушилась на сарай, где я варила целительное зелье, и вонзилась прямо в котел с травами, который стоял на печи.
Неведомая сила отбросило меня назад, и я, потеряв равновесие рухнула на пол.
В следующее мгновение нутро печи взревело, словно разъяренный зверь и её разорвало изнутри. Облако дыма и огненных углей разлетелось во все стороны. И тут же, с силой, достойной извержения вулкана, словно огненный смерч обрушил на меня град раскаленных углей. Инстинктивно, я успела лишь заслонить глаза ладонями, молясь о том, чтобы не ослепнуть.
Обжигающая боль пронзила кожу. Словно тысячи крошечных игл вонзились в щеки и ладони. Боль была настолько невыносимой, что пронзила не только кожу, но и саму душу.
Отняв ладони от лица, сквозь пелену боли я огляделась. Сарай, словно стог сена, полыхал, объятый яростным пламенем. Едкий дым душил, но я успела выскочить наружу, за миг до того, как рухнула крыша, и огонь с жадностью набросился на последние крохи строения.
В тот же миг, словно вихрь, в страшном испуге, появилась мама. Схватив меня за руку, она стремглав потащила в дом. Увидев мое опаленное лицо, она едва не лишилась чувств.
Во дворе послышался гул голосов – соседи, заметив пожар, пытались потушить пламя ведрами с водой, пожиравшее сарай, но тщетно.
В этом хоре отчаяния отчетливо слышались ядовитые нотки злорадства: шептали о каре небесной, постигшей Марфу за грехи.
Еще до пожара, когда я проходила по деревенским улицам, каждый взгляд, брошенный в мою сторону, был отравлен подозрением – я, мол, виновна в гибели Анфисы. И гнев толпы жаждал крови, моей крови.
План спасения матери Марфы.
Тогда-то и созрел в голове матери отчаянный план. Спрятав меня в чулане, она вышла навстречу разъяренной толпе, и разыграла скорбный спектакль моей смерти, надеясь этой страшной ложью усмирить народную ярость.
Две недели мать исцеляла мое израненное лицо травами и шепотом древних заговоров, но тщетно. Багровые рубцы, словно клеймо, навечно запечатлелись на коже – зримое напоминание о моем прегрешении.
В деревне, где меня уже оплакали, оставаться не было смысла. Да и с таким лицом я сама бы не решалась показываться на глаза людские. Так я и ушла в глушь лесную, за Чёрное болото, в заброшенную хижину старого знахаря, что много лет назад обитал в этих краях. А имя своё сменила на Меланью.
Полгода мать делила со мной кров, залечивала мои раны на лице. Вместе мы возносили мольбы Богам и Духам, моля о выздоровлении и отпущении грехов...
Завороженная рассказом Меланьи, Аглая бросила полный изумления взгляд.
– Так вот, оказывается, где был тот пресловутый райцентр, в который бабушка поехала и растворилась на пол года. Тогда она вернулась с историей о внезапной хвори её тетки, где она вынуждена была остаться, чтобы вылечить её ...
Пелена таинственности медленно спадала с прошлого, открывая Аглае новые, доселе скрытые бабушкой тайны.
Меланья опустила взгляд и продолжила.
– Когда мама вернулась в деревню, впервые в жизни меня обуял настоящий страх. Незваные гости – дикие звери – все чаще стали наведываться к моей хижине. Волчий вой разрывал ночную тишину, пробирая до костей. И вот однажды мама помимо еды, принесла мне дедовское ружье с патронами. С ним в руках страх отступил, сменившись неким спокойствием. Звери, хоть и внушали ужас, все же оказались пугливыми перед ружьем.
Спасение на болоте.
Прошли семь мучительных лет в изгнании и запрете видеть тебя, доченька.
Однажды, блуждая по лесу в поисках лесных даров к зимнему столу, я вдруг услышала истошный крик, донесшийся издалека, со стороны гиблого болота. Истошный крик о помощи доносился со стороны Черного болота. Забыв о собранных грибах, бросилась я на зов отчаяния. Добежав до самой кромки трясины, увидела человека, отчаянно машущего руками, с каждым мгновением все глубже погружающегося в зыбкую пучину. Не ведаю, откуда взялась во мне такая сила, но ухватилась я за молоденький ствол березы, росшей на самом берегу, и, напрягая все мышцы, словно былинку наклонила ее в сторону погибающего.
Вытянула я беднягу из цепких объятий трясины. Он же, дрожа всем телом от леденящего страха и пронизывающего холода, не мог вымолвить ни слова. Пришлось мне вести его в свою скромную хижину, чтобы отогреть и успокоить.
Растопила печь, уложила его на свою лежанку, что прямо на полу. Отпоила зельем целебным, укрыла теплым одеялом. Всю ночь он маялся в бреду, будто бес вселился. А под утро очнулся, словно из глубокого колодца вынырнул.
Я как раз колдовала над зельем, шепча заклинание на исцеление над клокочущим варевом. А он проснулся, смотрит на меня – и улыбается. Сердце екнуло! Спохватилась я, лицо-то мое без повязки, не прикрытое! Кинулась было за ней, чтобы скрыть себя, а он смеется.
Смотрю на него и говорю:
– Что? Полегчало, значит, раз надо мной смеешься? Страшная я что ли такая? – обиженно буркнула я.
А он в ответ:
– Да я и пострашнее видывал. Вчера, например, такой медведь за мной гнался – думал, от ужаса душу отдам! Еле ноги унес. Да как говорят: «Из огня, да в полымя» попал. Вот где было страшно. А ты-то что? Зверь лесной, что ли? Человек как человек. Чего мне тебя бояться? Тем более, ты меня от верной смерти спасла.
Он произнес это с такой непоколебимой уверенностью, что душа моя утонула в тихой, целительной дымке. Слова его прокатились успокаивающим эхом, словно бальзам, залечивая шрамы не только на лице, но и в самой глубине души.
Сняла я эту повязку с лица и говорю:
– Но, раз ты такой смелый, то смотри, раз не брезгуешь.
Он поднялся с лежанки, что скромно ютилась на полу, словно тень, и приблизился ко мне. Смотрит мне прямо в глаза, будто бы и нет на моих щеках рубцов красных и молвит:
– Глаза твои – бездонная звездная ночь, чернее самой тьмы. Впервые такие вижу. А брови – словно крылья ворона, готовые в любой миг распахнуться и унести в заоблачные дали, туда, где льется чистый свет.
Его ладони бережно, как драгоценность, обхватили мое лицо, и тихая волна нежности разлилась по волосам. Затем он наклонился, и его губы, словно бабочки, коснулись моих глаз, лба, губ, оставляя легкий, трепетный след на каждом шраме на моих щеках. Каждый поцелуй его был для меня словно обещание исцеления, как тихая молитва о прощении.
Это наваждение словно пелена тумана окутало меня. Не верилось, что такая уродина, как я, могла приглянуться кому-то.
«К добру ли это или к предвестию беды? За какие такие заслуги Всевышний решил сжалится и послал мне этого мужчину?» – терзалась душа, не находя ответа.
Так и прижился он в моей хижине. Звали его Матвеем. Охотником он был, да только ружье его, болото засосало. Отдала я ему свое, не жалко. Ходил он на дичь, на кабана. С ним и мне легче стало, голод отступил.
Ни семьи, ни роду у него не было. Красавцем не назовешь, но сильный, работящий.
А вскоре Матвей, задумал дом мне отстроить. Лесу вокруг – видимо-невидимо. Зимой морозы уж лютые были, что мороз пробирал до костей, а сквозняк гулял по избе, словно хозяин.
Целых два года, рука об руку, мы с Матюшой моим поднимали дом, ютились в тесной хижине. Тогда я еще молода была, здоровая. И вот, до наступления третьей зимы, вырос у нас скромный, но ладный и теплый домик.
Крепкие стены, словно объятия, укрывали от лютого зверя и пронизывающей стужи. На небольшом участке раскинулся мой огород – зеленела капуста, крепли картофельные кусты, алели ягоды малины и земляники. Запах солений, приготовленных с любовью, наполнял погреб, обещая сытую зиму.
Жизнь текла неспешно, словно река в летний зной, в счастье и безмятежности. Я почти поверила, что Боги смилостивились и простили мои прошлые прегрешения, но, увы, рано возликовала душа. Лишь одна спасенная в болоте жизнь оказалась недостаточной, чтобы искупить вину. Недолго длилось мое счастье под этой крышей.
Часто мой Матюша отлучатся стал в соседнюю деревню за продуктами, там видать и обмолвился обо мне, что мол знахарка я, лечить умею.
Вскоре слухи, словно пестрые бабочки, разлетелись по округе, разнося весть о, поселившейся ворожейке в хижине знахаря. И потянулся народ вереницей, ищущий исцеления и совета. Помня о своем грехе и жажде искупления, старалась нести добро страждущим.
Ох, невзлюбил мой Митька, что дни и ночи люд у порога толчется, спасу от них нет. Да и сил моих на него не оставалось – выматывали меня прихожане, словно сок из яблока выжимали. Замертво падала ночами, кости начало ломить. Три года крепился мой Матюша, а на четвертый – сорвался, подался в деревню и с концами.
Спасибо за внимание!🙏😊🙌🌼🌼🌼
Куда пропал Матвей и что ждет Меланью? Узнаем в следующей части рассказа.
Продолжение 👇