«Ласло счастлив — он не замечает тревожного молчания, не знает, что прошлой ночью его женщина выбирала между ним и его сыном. А Беата с утра оказывает Надю холодный прием. В этой кухне, наполненной ароматом булочек и напряжением, Надя впервые сталкивается с настоящей враждебностью — и понимает: все только начинается».
Глава 16.
Надя осталась одна в чужой комнате. Как сказал Ласло — в гостевой. Да она гостья в этом доме. Конечно гостья. Кто же еще?
Почему Милош так на нее смотрел? Почему внутри нее все перевернулось, когда он так смотрел? Сын Ласло — его точная копия, но только на двадцать лет моложе. Она испытала к Милошу то же самое, что испытывала к Ласло. Как такое возможно? Почему внутри нее они будто соединились в одного человека? Но это не один человек, это два разных мужчины. Так нельзя! Как же быть? Все и так было совсем непросто и очень запутано. А что же будет теперь?
Она села на кровать, опустив руки. Милош… Нет, он не Ласло. Он его сын. Красивый, как отец, похоже, такой же добрый, отзывчивый и… молодой…
Она боялась этого чувства, потому что знала: оно приведет к большой беде. И не к одной.
Она не могла предать Ласло. Он спас ее, он вернул ей жизнь. Она влюбились в него. Но влюбилась ли, если сейчас ее рвет пополам?
Молодые люди мучились одним и тем же вопросом в разных комнатах одного дома, не предполагая, что мысли их одинаковы.
И лишь один Ласло был безмерно счастлив. Он привез в свой дом любимую женщину. Его сын принял ее. Это ли не чудо? Это ли не счастье?
Он и не знал, что сегодня двое самых близких ему людей не смогут уснуть, пытаясь понять, как жить с тем, что почувствовали.
В этой нереальной тишине Печа, под крышей старого дома, затаилось то, что вот-вот должно было вспыхнуть. Непрошенная, болезненная, запретная, но такая живая любовь.
…Вечером, пожелав всем спокойной ночи, Надежда ушла к себе.
Комната встретила ее тишиной и полумраком, но не покоем. Как только голова коснулась подушки, все в голове Нади снова ожило — тревожные, мучительные мысли, гул переживаний, что с самого приезда терзали ее без остановки. Милош — вот кто был предметом ее мучений.
Надя зажмурилась. Нет! Нет, это невозможно. Она не может, не имеет права, не должна. И чем сильнее убеждала себя, тем сильнее ощущала, что теряет контроль. Словно сама себя загоняла в угол, откуда нет выхода.
И вдруг, на фоне этого душного вихря мыслей, вспыхнул один-единственный, резкий, как вспышка света, импульс:
«Я отдамся Ласло… прямо сейчас. Зачем тянуть? В его доме! Чтобы точно принадлежать только ему. Чтобы тело мое знало, кто здесь мой мужчина. Чтобы самой себе доказать раз и навсегда — между мной и Милошем не может быть ничего. Никогда!»
Это было не желание любви, а желание преодолеть страх, избежать предательства. Это была отчаянная попытка удержаться на краю пропасти. Надя боялась себя. Боялась, что если промедлит, то шагнет навстречу Милошу. А тогда — как вернуться обратно?
Она села на постели, с минуту сидела в темноте, прижав ладони к лицу. Сердце билось учащенно: вставай, иди, вставай, иди — отстукивало оно. Надя решительно поднялась, сняла ночную сорочку, накинула халатик на голое тело, дрожащими пальцами поправила волосы и вышла из комнаты.
Коридор был темный и тихий. Она ступала босыми ногами почти беззвучно, словно воровка, словно шла за чем-то запретным, грешным — и все же нужным.
Подошла к двери Ласло и тихонько постучала — так же, как тогда дома, в тот страшный день, когда маму увезли в больницу и Надя не могла заснуть одна.
Дверь отворилась почти сразу. В его комнате горел свет.
Он будто ждал: ни слов, ни удивления, ни вопросов.
Надя взглянула ему в глаза — полные нежности, тревоги, мужской готовности защитить и понять. И в следующее мгновение шагнула к нему, обняла крепко, с жадностью и страхом, прижалась щекой к груди.
— Надя… — выдохнул он, будто не веря.
Она молчала. Ее дрожащие руки сами скользнули по его спине, будто искали опоры.
Он чуть отстранился, заглянул в ее лицо, взял ладони в свои.
— Ты уверена?
Она кивнула и прошептала:
— Пожалуйста… Только не говорите ничего. Мне очень нужно быть с вами. Прямо сейчас. Не гоните меня как тогда. И я хочу не просто посидеть с вами.
Это было не от радости и не от любви. Это было от страха потерять себя и стать предательницей.
Он понял. Осторожно провел ее в свою спальню, подхватил на руки как пушинку и понес.
Ночь была тихой. За окном шумело венгерское лето, а в комнате, наполненной полумраком и дыханием двух тел, Надя делала выбор. Не сердцем — оно, возможно, давно уже било тревогу, — но телом, памятью, решением.
Теперь она была с Ласло. Его женщиной, его Надеждой.
И значит, у нее все еще оставался шанс выстоять.
Утром следующего дня Надя проснулась рано. Ласло спал на спине, широко раскинув руки. В комнате было тихо, только за окном слышалось редкое щебетание птиц, да ветер играл листвой. Простыня сбилась, подушка пахла чужим домом — ароматом стирки, лаванды и чего-то еще, неуловимо родного. Надежда лежала, уставившись в потолок, и не могла понять, где она.
Потом вспомнила все: Венгрия, Печ, дом Ласло, Милош… Ласло!
И сердце снова екнуло — как вчера вечером, когда Милош встретил их на пороге. Она повернула голову. Ласло тихо спал. Надя залюбовалась его безупречным профилем. Четко очерченный подбородок, губы, прямой нос, брови, высокий лоб, кудрявые жесткие волосы, серебряные нити, запутавшиеся в черном на висках.
«Я все правильно сделала, — успокаивала она себя. — Все честно. Я его женщина и должна принадлежать ему!»
Надя тихонько встала и подошла к окну.
Пейзаж за стеклом был чужой: аккуратный сад, дорожки, пестрели цветами клумбы, на горизонте — крыши соседних домов.
Надежда приоткрыла окно: раннее утро пахло разнотравьем и землей, которая недавно приняла дождь.
Надя вспомнила, как мечтала вырваться из своей серой действительности — но сначала она вырвалась в Корею, а теперь вот Венгрия. Вот оно, сбылось… А радости снова нет, и почему-то даже тревожно внутри… еще тревожнее, чем в Сеуле.
Надя умылась и спустилась на кухню.
Там хлопотала невысокая симпатичная женщина примерно одного возраста с Ласло. Ее богатый золотистый волос был убран в высокую прическу. Платье прикрывало щиколотки, поверх него был надет яркий полотняный фартук.
Надя сразу поняла — это Беата. Та самая, о которой Ласло говорил с такой теплотой вчера. Женщина повернулась к ней, и в ее взгляде было все сразу: осторожность, недоверие, недовольство и даже презрение.
— Доброе утро, — сказала Надя по-русски, потом спохватилась и повторила на английском, засомневавшись, понимает ли ее Беата.
Она ответила по-венгерски, но тут же перешла на английский. Говорила она плохо, с ошибками, но Надя все понимала.
— Вы, должно быть, Надя? — то ли спросила, то ли сообщила она. — Мне о вас сказал садовник. Я думала, он преувеличивает.
— Что именно? — улыбнулась Надя.
— Что вы так молоды, — Беата прищурилась.
Надя сжалась, засмущалась и пожалела, что она вышла из комнаты без Ласло.
Беата посмотрела на нее пристально, не без враждебности.
— Кофе хотите? Или, может, чай?
— Можно кофе, спасибо.
— Или хотите помочь мне с тестом? — задала она следующий вопрос, даже не сделав ни единого движения к кофемашине. — Я хотела испечь сладкие булочки к завтраку.
— Конечно, — быстро сказала Надя. — Я люблю готовить.
— Тогда кофе потом. Я тоже еще не пила. Вот сразу взялась за дело. Мужчины хотят есть. Они всегда голодные, — Беата снова сузила глаза.
От ее взгляда Наде сделалось не по себе, захотелось убежать подальше от этого взгляда.
Татьяна Алимова
Все части здесь⬇️⬇️⬇️