Валентина всегда носила с собой маленькую сумку — такую удобную, чуть потрёпанную, с десятком кармашков, в которых, казалось, хранилась вся её жизнь. В ней — мятая пачка носовых платков на все случаи жизни, валидол, пара карамелек “на всякий случай”… и фотографии. Катя, внучка, вечно смеялась:
— Бабуль, ты наверняка можешь достать из сумки хоть крючок для вязания, если понадобится!
Впрочем, в этот раз Валентина шла на праздник с каким-то особым, тихим волнением. День рождения Кати — повод собрать всю семью, за одним столом. А такого давно не бывало.
В прихожей пёстрый хоровод сапог и туфелек — Лариса суетится на кухне, голос звучит то ближе, то дальше:
— Мам, проходи, сейчас Лёша салат подаст… Катя, принеси сок!
Дом наполнился ароматами: свежий пирог с яблоками, ещё не остывшие сырники — Лариса с вечера готовила.
Катя, сияющая — пятнадцать лет, смешливая, уже почти взрослая. Она подбежала обняться:
— Бабушка, ну наконец-то! Давай, я помогу раздеться.
Смех, детский писк, звон бокалов — всё начиналось удивительно тихо и тепло, почти по-старому. Почти как в те редкие, безоблачные дни, когда Валентина ощущала себя нужной. Не “старой”, а просто — мамой.
На этот раз, она специально нарядилась — голубая блузка, которую Лариса когда-то подарила, и жемчужные серёжки.
— Мам, хорошо выглядишь, — будто нехотя бросила Лариса, вытирая руки фартуком.
— Спасибо, дочка…
Эти слова висели между ними — коротко, чуть натянуто. Валентина задушила привычную печаль.
“Ну вот, опять начинается. Я ведь просто пришла поддержать праздник, а у Ларисы будто щит внутри…”
Валентина опустила взгляд: стены обложены фотографиями семьи, детские рисунки, даже её собственное лицо в чёрно-белой рамке — “Мама в молодости”. Всё вроде бы правильно.
А внутри всё равно пусто.
Праздник шёл своим чередом: гости смеялись, песню завела Катя, Лариса подыграла на гитаре…
А потом — кто-то сказал неосторожно:
— Ой, Катя, улыбайся как бабушка в молодости! — и тут же добавили, с весёлой ехидцей: — Только на бабушкину строгость не равняйся, а то будет у тебя вечная дисциплина!
Валентина улыбнулась, но на сердце — ледяная иголка. “Опять, опять эта строгость… Неужели никто не понял, зачем мне это было?” Лариса глянула искоса, и что-то промелькнуло в её глазах — то ли упрёк, то ли старая тоска.
Маленькая, почти незаметная фраза. Но как часто слова прошлых лет становятся гвоздями сегодняшнего дня?
И вот Валентина уже не может радоваться всему вокруг — привычная обида вонзается в сердце.
Вечер только начинается…
Праздник прошёл шумно — вперемешку песен, разговоров, гулкого смеха и даже маленьких танцев на ковре. Катя носилась между гостями, фотографировала, обнималась с кем не лень, а Лариса внимательно следила, чтобы каждый кусок пирога оказался на своём блюдце.
Валентина понемногу замыкалась в себе — то невидимая, то тихонько перешёптывающаяся с соседкой по столу. За улыбками — печаль, за добрым кивком — старая мышиная возня мыслей. Эта сцена с “бабушкиной строгостью” крутилась у неё в голове особой пластинкой: ведь не в первый раз, ой не в первый, она слышит такое между делом… И каждый раз заново укол, будто действительно была она лишь командиром, а не матерью. “Строгая… холодная… Пожалуй, всё так и помнят”.
Когда гости потихоньку начали расходиться, Лариса, как заведённая, стала собирать со стола — тарелки, салфетки, обрывки разговоров.
— Мам, давай туда, я сейчас уберу, — прошептала, не глядя в глаза — будто спешит закончить и этот вечер… и эти разговоры.
Катя смотрела на обеих из-за двери кухни: тихонечко, с тонкой настороженностью. Она часто видела: внутри этих двух женщин что-то словно стихает, становится ледяным, когда речь заходит о прошлом.
Когда все ушли, Валентина всё так же сидела у окна, устало прижимая к себе сумку с фотографиями. Лариса выдохнула:
— Мам… Спасибо, что пришла.
— Ну что ты. Катю было бы обидно не поздравить, — с трудом улыбнулась Валентина. Но улыбка вышла натянуто.
Затянулась пауза. Катя где-то шуршала в своей комнате, и вдруг — словно не выдержав собственной тревоги — выбежала в зал.
— Бабушка, а ты чего грустная?
— Всё хорошо, Катюш, — привычно ответила она, но девочка не ушла.
— Мам, правда… почему вы с бабушкой всё время друг на друга коситесь?.. Вы ведь даже на празднике чуть слова не сказали…
Пауза. Лариса откашлялась:
— Катя, не лезь. Это взрослое дело.
И тут будто кто-то копнул ведро с холодной водой — Валентина встала, сунула сумку на плечо:
— Может, мне уже пора.
— Мам, погоди, зачем так — только начали говорить… — в голосе Ларисы прорезалась усталость. — Ты всё, как обычно, уходишь…
— Да и ты, похоже, всегда ждёшь, когда я уйду, — вдруг сорвалась Валентина.
— Мне просто тяжело бывает, когда… когда всё снова, — зло, быстро бросила Лариса, опуская глаза. — Я устаю от твоих нравоучений, мам.
Катя стояла посреди комнаты, не зная, к кому тянуть руки.
— А может, вы попробуете поговорить?.. Вы же… семья.
У Валентины дрожали губы:
— Катюша, ты не понимаешь…
Но девочка перебила:
— А если никогда не попробовать, то что тогда?.. Мы же все в одной семье, разве это не важно?
Обстановка стала какой-то прозрачной, острой.
Валентина чувствовала, как в ней бурлит какое-то старое, тяжёлое — то, о чём нельзя рассказать даже себе.
Ещё минута — и разговор испарился бы в воздухе, так и умер, не начавшись. Но Лариса резко повернулась:
— Мам, а ты помнишь, как в детстве ты меня несколько дней просто игнорировала из-за какой-то двойки? Мне было страшно подходить к тебе!
Валентина остолбенела, руки дрожали:
— Я не хотела… Я боялась тебя разбаловать…
— Тебя всё время что-то держало, — перебила Лариса. — Я старалась заслужить хоть немного тепла, а его всё не было! Тебе легче было отчитать, чем обнять…
— Хватит! — вскинулась Валентина. — Ты думаешь, мне самой было просто?
Катя стояла и смотрела на них широко открытыми глазами.
— Я никогда не понимала, почему вы обе не можете просто поговорить… Почему, если вам больно, нельзя это сказать друг другу?
Тишина казалась оглушительной: за окном припозднившиеся машины хрустели по снегу, в квартире потрескивал выключившийся чайник. В этих простых фразах — слова, что застряли в горле на десятки лет.
Катя вдруг подошла к бабушке — обняла крепко, не давая сопротивляться:
— Не надо ссориться… Давайте я завтра с каждой из вас немного посижу — прогуляемся, поговорим. Я хочу понять всё сама.
Лариса не возразила. Валентина только кивнула и украдкой вытерла уголок глаза.
Но у каждой внутри — ураган: старая боль , обиды, желание быть услышанной… и страх.
Главное теперь — не дать этой ночи уйти в очередное забвение.
На следующий день Катя рано проснулась — словно в ней самой за ночь что-то перевернулось: и забота, и тревога. Казалось бы, подростковая отстранённость давно стала её щитом, но теперь хотелось сказать — “Стоп, так больше нельзя!” Она аккуратно заварила чай, постучалась к бабушке.
Валентина не спала — смотрела в окно, в тот же самый зимний двор, какой видела десятки лет подряд.
— Бабушка… давай прогуляемся, только ты и я, — робко предложила Катя.
Шли по наметённой тропинке; белая скатерть снега, скрип шагов — тишина, наполненная ожиданием.
— Бабуль, а почему вы с мамой так легко друг друга задеваете? Ты же её любишь?..
Валентина задумалась.
Мороз щипал щеки, дыхание проносилось облаками — будто из другого времени.
— Люблю, Катюш… Да только вот… в любви тоже можно промахнуться. — Голос хрипел, тихий и почти испуганный. — Мне в детстве не хватало строгости, понимаешь? Мою маму судьба поломала — война, сиротство… И я всё боялась: вдруг дочку разбалую, вдруг вырастет слабой. А про нежность… про обнимашки… мне самой казалось, будто это какая-то слабость, понимаешь?
Катя чуть сжала руку бабушки.
— Бабусь, а ты когда-нибудь попробовала просто сказать маме, что любишь?
— Нет… — Валентина покачала головой, — вот так, чтобы вслух — ни разу. Смешно, да?
— Совсем не смешно, — тихо сказала Катя. — Мне кажется, мама тебя ждёт.
Пауза. Снег оседал на валенках и плечах, на улыбке — слезинки.
С Ларисой Катя встретилась днём, когда та убирала квартиру. Щёлкание пылесоса, запах мокрого ковра…
— Мам, давай просто поговорим. Я знаю, ты устала.
Лариса сперва хотела отмахнуться, но Катя не уступала:
— Скажи честно, что тебя по-настоящему обижает в бабушке?
Лариса присела на краешек дивана, обессиленно улыбнулась:
— Я просто… я всю жизнь ждала, что смогу быть для неё важной. Что она когда-нибудь скажет, что мной гордится. А она вечно: “Сделай так, не плачь! Возьми себя в руки.” Понимаешь, у меня даже на свадьбе, кажется, сердце замерло — так жутко боялась услышать от неё упрёк…
Катя вздыхает:
— Ты когда-нибудь ей об этом говорила?
Лариса покачала головой:
— Нет. Боялась, что она скажет: “Взрослая уже, а жалуешься…”
Катя подняла взгляд прямо в мамины глаза:
— Значит, оба всё ждёте друг от друга, а сказать не можете. Вы ведь обе сильные. Только… разве сильным не бывает больно?
Лариса обняла дочку — так крепко, будто не могла отпустить внутри неё это простое прозрение.
— Я хочу попробовать. Ради тебя… — шепнула Лариса.
Вечером Катя собрала обоих — за круглым столом, как в детстве, на кухне, где пахнет подгоревшими гренками и немного бессонницей.
— Мама. Бабушка. Можно… просто… поговорить? Без обид, без обвинений. Просто — честно?
Пауза. Хрупкая, длинная, как тихий звон ночного телефона. Валентина первая нарушила молчание:
— Ларис, ты так говоришь про детство… А я ведь просто боялась. Боялась всё испортить, что не смогу вырастить хорошего человека. Прости, если я была слишком строгой. Я любила — по-своему, как умела.
Лариса выдохнула — текли слёзы, и голос стал каким-то маленьким, девчачьим:
— Я всё время хотела, чтобы ты меня пожалела. Просто обняла. Хоть раз сказала: “Я тобой горжусь…” — и всё.
Валентина дотронулась до руки дочери, осторожно — как будто боялась обжечься этим прикосновением:
— Ты была и есть лучшая, Ларочка. Просто я… я не умела по-другому.
Слёзы, осыпающиеся на кухонную клеёнку. Горячий чай уже давно остывает, но тепло — в этом маленьком круге.
Катя смотрит на обеих — и думает: “Вот оно. С самой глубины. Потому что сказать трудно… но иногда так нужно”.
Впервые за долгие годы между этими женщинами не стена — а мостик, пусть хрупкий.
Тишина на кухне была особенной — не обидчивой, не враждебной, а какой-то облегчённой, как бывает после долгого дождя. Всё висело в воздухе: слова, что, наконец, слетели с губ; слёзы, которых не стыдно; тепло, от которого становится легче дышать.
Валентина слабо улыбнулась.
— Знаешь, Ларис… я всё пытаюсь вспомнить — когда последний раз мы так сидели, не перебивая… Не помню. Наверное, когда ты в первый класс пошла… а дальше всё закрутилось: работа, заботы, так хотелось, чтобы ты стала сильной. Я, кажется, сама от себя это прятала… Всё время боялась расплакаться при тебе.
Лариса резко вытерла слёзы:
— А зря. Если бы я знала, что ты тоже… Что ты — не броня, а человек, может, меньше бы обижалась. Я ведь тоже сильной быть не умела — только казалась.
Они засмеялись — тихо, даже почти неловко, будто впервые пробуют смеяться вместе.
Катя нарезала яблоки, привычно разложила по тарелкам, вдруг спросила:
— А теперь вы будете чаще видеться? Без праздников, просто так?
Валентина и Лариса переглянулись. Валентина первой кивнула:
— Буду приходить в гости, звать тебя с Катей гулять. Просто так… как две взрослые женщины. Без ролей — “мать-дочь”.
— Я бы только “за”, — тепло ответила Лариса. — Давай пробовать.
Катя не выдержала — подбежала, обняла обеих:
— Вот и хорошо! Я всегда знала, что у меня самые сильные, самые хорошие…
Они втроём долго сидели так, тесно придвинувшись друг к другу, позволяя себе не спешить. Прошлое постепенно переставало быть тяжелым кораблём — теперь это было нечто другое: урок, дорога, которую вместе уже прошли. Теперь впереди — другие страницы.
Прошло несколько дней.
Валентина по привычке зашла в булочную, купила две ватрушки — и вдруг вспомнила, как Лариса в детстве их не любила, а потом “на зло” ела целыми горками… Улыбнулась своим мыслям.
В этот раз она не стала упрекать, как в юности. Просто подошла, позвонила дочери:
— Ларочка, я тут булочки купила… Давай попьём чаю? Мне так хочется с тобой помолчать — пусть даже молча.
— Мам, жду тебя, — мягко ответила Лариса.
Катя потом записала в дневнике:
“Наверное, нет ничего сильнее любви. Даже если её приходилось прятать за строгостью или обидой. Главное — однажды решиться сказать всё правду. Потому что мы — семья. А семья для того и нужна, чтобы учиться прощать. Вместе. Всегда.”