...На склад пришли втроём. Черноволосый Серёжа и светленький Владик, оказывается, тоже собирались в экспедицию. Ехать они должны были дня через два, дожидались каких-то недостающих бумаг. Владик болтал без передышки и усиленно строил мне глазки. Я притворялась, что в упор этого не вижу. Серёжа был посолиднее, всё больше молчал. Только почему-то меня бросало в жар от каждого его слова и взгляда.
У него были странные глаза: радужка тёмная-тёмная, даже зрачков не видно. И ресницы, как у девчонки, - длинные, пушистые. Я подумала: если положить на них спички, штуки три удержатся спокойно, так и будут лежать, пока рукой не смахнёт. А руки какие! Большие, с длинными пальцами, такие ловкие на вид. Аккуратные - ни тебе заусенцев, ни дурацких белых пятнышек на ногтях, не то, что у меня. Просто комплекс собственной неполноценности развивается.
Темнее стало. То есть света стало меньше. Море, наоборот, теперь посветлело - его уже затянуло туманом до самых досок пристани. Как будто сижу на каком-то помосте над облаками. В тишине. Это было нереально, так иногда во сне бывает. Белая пелена дрожала и колыхалась, подбираясь ко мне, словно крала мой мир сантиметр за сантиметром.
Время - странная штука. Иногда оно летит незаметно: масло съели - день долой, день да ночь - сутки прочь. Иногда, напротив, тянется тянучкой. Я вот, когда мне лет семь было, с яблони свалилась. В деревне дело происходило, у бабушки. Это была анисовка, старая-престарая, корявая и с дуплом. Мне она казалась громадной. Вроде того дуба, где кот учёный по цепи кругом... Так я, пока летела, успела подумать буквально обо всём на свете:
- и что бабушка расскажет маме: я лазила на дерево,
- и как врачи в стерильных масках и халатах накладывают гипс,
- и что, возможно, я наконец прокачусь на лакированном красном мотоцикле соседа дяди Вени, хоть и до больницы, но всё равно здорово,
- и что полосатую кошку Маську взять с собой наверняка не удастся,
- и что я, похоже, боюсь высоты...
Мне казалось, я лечу очень давно, так давно, что и думать больше не о чем. Я даже устала от мыслей. И вдруг полёт закончился: меня с громким хрустом дёрнуло кверху, платье в нескольких местах треснуло, вниз полетели пуговицы, а я повисла между небом и землёй... ближе к земле, до которой осталось не больше метра... оказалось, зацепилась юбкой за сучок!
Естественно, я заорала, и прибежала бабушка, и была головомойка. Но время-то, время!
Оно снова пошло с нормальной скоростью, как ни в чём не бывало. Делало вид, что оно совсем простое и нормальное, и всегда одинаковое. Только было уже поздно, я узнала его секрет. Очень простой секрет: время неподвижно, движемся только мы. Плывём, как пловцы по реке. И звёзды, и планеты, и люди, и все-все-все. И не факт, что скорость у нас одинакова, может, собаки и кошки плывут быстрее, поэтому их жизнь так коротка. А черепаха, например, - медленнее, вот и живёт сто лет. Но когда происходит что-то особенное, темп меняется. Так же, как, например, я начинаю говорить гораздо быстрее, если волнуюсь. Мама меня ругает, мол, это твой недостаток, надо следить за речью, а то можно начать заикаться. И я уже постепенно приучаюсь не выдавать слова с пулемётной скоростью. А вот следить за темпом времени никто нас не учит. Мы за этим вообще не смотрим, движемся, ну, и ладно. А правильно ли это?
Так я подумала тогда. Потом - в школе, в институте - мне все объясняли, что это ерунда.
- Время, - убеждали все, - четвёртое измерение, вроде измерений пространства - длины, ширины и высоты. Я кивала и была согласна.
- ...и оно одинаково для всего мира.
Тогда я спрашивала, откуда они знают, что это так? Разве им случалось хоть раз увидеть что-то чужими глазами? почувствовать что-то за другого человека? или зверя? или предмет? словом, за другую часть всего мира?
- Мне-то понятно, - говорила я, - всё понятно про четвёртое измерение. Но откуда вы взяли, что вдоль данной координатной оси скорость возможна только одна? Почему вдоль других - разные, а вдоль этой - нет? Это не мне ваши объяснения неясны, это вам непонятно, о чём я толкую. Иначе вы доказали бы как-нибудь свою довольно странную идею. Сослались бы хоть на что-нибудь! А вот я даже на фольклор могу: думаете, зря в сказках говорится «долго ли, коротко ли»? Просто рассказчик применяется к тому, что темп у слушателя вполне может быть не такой, как у него!
Обычно в этом месте собеседник крутил пальцем у виска и отходил...
Вот и сейчас. Я не могла сказать, долго ли, коротко ли. Было сыро и холодно. И сумеречно. Темнее и не станет, приполярье, лето. Ещё чуть на север, так и вообще был бы полярный день. А туман уже украл почти всё. Я словно смотрела сквозь запотевшие очки. Было совершенно ясно, что никакое судно сейчас к пристани не подойдёт. Если его капитан в здравом уме и твёрдой памяти. Оставалось сидеть и ждать. Меня постепенно начала пробирать дрожь. И спать хотелось. Только разве заснёшь, когда зубы так стучат - просто барабанная дробь какая-то: «впервые на арене! Смертельный номер! Прыжок из-под купола цирка на канцелярскую кнопку!» Мысль о костре пришла и ушла - я поняла: отойду от пристани на несколько шагов - вернуться уже не смогу. Попросту не найду в тумане этого места. Да и края дощатого настила не видно, свалюсь в воду в наилучшем виде, тогда точно замёрзну.
Когда-то я читала про одного военнопленного. Кажется, англичанина. Дело происходило в одном из фашистских лагерей смерти, зимой. Нескольких заключённых выкинули раздетыми на мороз, прямо в снег. И оставили на несколько часов. Все замёрзли, а один выжил. Он представлял себе, что загорает на пляже, в Ницце, что ему жарко, и солнце печёт немилосердно, так, что всё тело горит. Вот это, я думаю, называется мужество. Мне бы так суметь. Жалко, что я не герой. А глаза так и слипаются. Веки тяжелеют и тяжелеют. И я только на минутку - всего на минутку! - разрешила им опуститься.