Я проснулась до будильника — так всегда бывает, когда за окном серый рассвет, а голова вроде бы ещё хочет спать, но тело уже насторожено, ухо чует — опять этот день... почти как вчера. На цыпочках. Иду на кухню, чтобы не разбудить Игоря. Пусть человек спит: впереди созвон, потом «это нельзя забыть», тут отчёт, там дедлайн. Порой кажется — если я даже уроню в тарелку с кашей сервант, он всё равно не услышит. Так глубоко он спит последние годы.
Кофе — сварить, хлеб — поджарить. Я делаю всё почти машинально: одна рука взбивает яйца, другая режет помидоры. Да я и не помню, как научилась готовить с закрытыми глазами. Только вот сахар я в кофе почему-то не кладу сегодня — наверное, потому и не удивляюсь, что сердце ноет именно без сладкого.
Он выходит на кухню — в пижаме, волосы торчат вихром, но на меня не смотрит. Телефон, как новый орган, прирос к руке. Я словно тень, но тень не обнимают.
— Завтрак на столе.
Выговорила — не предложила, не пригласила. Просто комментатор будней. Голос словно не мой — какой-то деревянный.
— Спасибо, — отзывается он, не отрываясь от экрана.
Вот и всё «доброе утро». Так можно жить? Конечно, можно... только вопрос — зачем?
Ещё час — и в доме опять пустота. За окнами — яблоня в цвету. Она живёт и дышит, а внутри — тишина. Меня нет. Нас нет.
День впереди
— как длинная, плоская дорога. Ни ям, ни горок. Полирую бытовые мелочи, листаю чаты с детьми. Смешно – взрослые сын и дочь теперь пишут матери не «мамочка», а «М. у нас всё норм, спасибо» или пламенный смайл. Говорим вроде бы обо всём, кроме живого.
Пыль стираю, пол мою, потом рисую план ужина: котлеты, макароны. Всё по привычке, по порядку: четверг — значит мясной день. Часам к шести становится почти темно. И тут — особая пытка: ожидание. Я ловлю себя на странной мысли — вот бы сегодня он меня просто обнял. Просто подошёл — и обнял. Не для отчёта, без повода. Чтобы я — почувствовала, что ещё есть связь… Пустота.
И тут хлопает дверь:
— Сегодня на ужин котлеты, макароны, — отчеканила я, будто перед строем. Чтобы проглотить слёзы — держу спину ровней.
— Понятно, — буркнул он и... всё. К телевизору, к новостям, к своим мыслям, от меня — подальше.
Знаете, что самое страшное в этом всём? Когда равнодушие становится безопасней, чем боль. А мне вдруг невыносимо — от этого холода. В груди что-то защемило.
«Сколько можно жить так, бок о бок… слов будто уйма, а сказать нечего?..» — думаю, а вид у меня, наверно, как у кухонных часов: щёлкаю, догоняю время, но не опаздываю — и не опережаю.
Вечер проваливается в вязкую рутину. Я плескаю воду на цветок, чиню порванную наволочку, гляжу одним глазом на новости — в мире хоть и ужас, но меня он касается меньше, чем это вот — в четырёх стенах. Вроде бы вместе, а на самом деле — каждый в своей комнатке.
И вот выдохнула
Сколько себя ни уговаривай — не прожить же вторую жизнь за этот несчастный брак? За кого держаться, если рука давно пустая?..
Я встаю. Иду в гостиную. Никто не ждёт — и никто не отворачивает лицо.
— Игорь! — крикнула… и сама удивилась, как резко получилось.
Медленно снимает очки. Глянул поверх телевизора — разглядел, наконец-то, меня.
— Как думаешь… мы ещё муж и жена?
Пауза. В комнате мошка забилась о стекло — такой же звук, как мысль, которая никак не даётся в голову.
— Что за глупый вопрос? Конечно, муж и жена!
Слова разлетаются, как жала. Не касается. Не спасает.
— Нет, Игорь. Мы просто… сожители. Даже не друзья. Ты вообще замечаешь, что происходит между нами? — Говорю и понимаю — голос срывается, чужим становится. Почти шёпот.
Длинная, очень длинная тишина.
— Нет, наверное, не замечаю. Привык…
Эти слова — как будто ключ, который не открывает, а запирает дверцу навсегда.
— Я больше так не могу… — сказала, не веря, что я это произноснесла вслух.
Вечер в темноте спальни. Рыдаю впервые за десятилетие. Не жалко ни пирогов, ни платьев, ни даже привычных маршрутов — жалко только время, потраченное зря на надежду , что это «наладится». Оказывается — не наладится ничего, если оба уже не умеют чувствовать.
В детстве меня учили:
терпеть легче, чем разочаровываться. Но — ложь. Терпение — это не жизнь, а отложенная боль. Вот лежу — глаза мокрые, подушка сырая, а в голове роится: как дальше? Что делать, когда бельё чистое, обеды вкусные, дети взрослые, а жизнь — не твоя…
И всё-таки этот вечер — он стал началом. Настоящим, злым, слезливым, но — НАЧАЛОМ. Перемены неминуемы. Я не знаю, разведёмся ли мы, не знаю, хватит ли сил жить иначе… Но понимаю: так жить больше нельзя.
Может быть, это называется — свобода? Или глупость? Или просто — жизнь на исходе терпения?..
Ночь прошла беспокойно
Вздрагиваешь от каждого шороха, не потому что страшно — просто тихо, слишком тихо. Глухая тишина, как вода в морозилке… Вроде бы и дышишь, а мороз по душе. Вот так за полжизни — кто бы подумал, — становится страшно остаться одной и страшно жить «вдвоём», когда этой пары больше нет.
Под утро я вышла на кухню. Чайник зашевелился на плите, табурет скрипнул так громко, будто кто-то окликнул по имени. Захотелось… — не знаю чего. Не плакать, не спорить, не признавать себя жалкой, а вот просто, по-женски, жить. Не ради. Не вопреки. А потому что не умею иначе.
В голове пустота, как в только что вымытом холодильнике. И всё же — привычки рулят. Я помыла чашки, переставила вазу с фруктами: вишня поближе к солнцу, а лимоны — наоборот. Вдруг уловила себя на том, что впервые за много лет выбрасываю из холодильника прокисшее молоко не из чувства долга, а потому что хочу запаха свежести.
Странное чувство: у меня впереди жизнь?! Или — одиночество, от которого сбежали все мои подруги, как от заразной болезни? Целый день болталась по квартире, не находя себе места. То книжку возьму… не читается. То сериал включу… не смотрится. Всё раздражает. И всё не так, как раньше.
Но — держусь. День прошел на автопилоте. Игорь вернулся с работы, уже не удивлённый моему молчанию. У него общий тон стал… оправдательный, что ли? Как у школьника, который пытался списать, но всё равно попался.
— Ужин будешь? — осторожно спросила я, скорее машинально. Ну вот — опять роль хозяйки на подкорке.
— Спасибо, я не голоден, — бросил и исчез в гостиной. Тот же ритуал. Только вместо боли — усталость.
Никто не кричит, не бросается тарелками — просто… уходит в себя.
Позвонила Ольга — подруга молодости. Голос — щебет, настроение — пятничное. Конечно, спрашивает о дурацком: «Как дела?» Вот что тут ответить, если не врать?
— Всё в порядке, Оль, — выдавила я. А потом: — Мы с Игорем… ну, живём.
— Марин, ты так сказала, будто похоронила кого-то. Ну-ка давай, собирайся! Поедем в парк, пройдёмся, проветрим головы. Я за тобой через полчаса.
Что было дальше — вы не поверите. Пока босиком шлёпала к шкафу, вдруг поняла — мне хочется одеться не так, как обычно. Не эти бесконечные серые кофты. Не удобные домашние штаны. Достала из глубины платья — правила хорошего тона когда-то диктовали их хранить «на особый случай». Вот же он, случай! Да, странный, печальный, но — мой.
В лифте впервые за много лет посмотрела на себя в зеркало и сказала вслух:
— Ты ещё не тень, Марина. Ты ещё есть.
Ольга встретила меня на парковке — громко сигналя, какими-то дурацкими волнами руками из окна.
— Да ты просто красавица! — глаза — круглые, будто впервые видит. — И какое настроение боевое — ай да молодец!
Я хмыкнула: не признаться же, что душа в пятках, а ноги дрожат.
— Поехали, Оль, пока я не передумала.
Парк встретил настырным весенним ветром — выдувает всё старое, даёт простору мысли. Мы шли молча минут десять. Потом Ольга резко повернулась:
— Ты и правда всё время несчастна? Или… это просто такая фаза?
Я смотрела на проглядывающий через ветви солнечный круг…
— Не знаю, Оль. Раньше думала — это временное. Но по-моему, Игорь и я… разошлись даже не в ссоре, а просто так. Как две лодки, которые стояли на одном причале — а теперь вода между ними. И всё — тишина.
— Знаешь, мне кажется, это норма. Почти у всех так. Главное — чтобы не обижала себя.
Дальше мы долго говорили — про мужей, про детей, про жизнь. Ольга вспоминала, как решилась уйти после пятнадцати лет «каменной стены». Я слушала, иногда смеялась, иногда плакала в кулак и… впервые за много месяцев почувствовала: не одна. Оказывается, не у одной моей семьи брак трещит по швам — и всё же люди живут. Или разъезжаются. Или — начинают с чистого листа.
Уже возвращаясь домой, я потрогала ладонью грудь. Там — не боль, и не холод… а будто свежий ожог. Но жить хочется. Видно, ещё не всё потеряно.
Винишь себя — значит, есть надежда. Уже не всё равно, — подумала на прощание.
Дома — вечерняя вязкость, как старая патока. В квартире пахнет печёной картошкой (я же всё равно по привычке её запекла!) и чуть — металлической водой из-под крана. Телевизор тараторит на фоне: новости жизни, чужие тревоги. Своя — глухая, затаённая… Как тысячу раз промотанная лента — и вдруг сбой.
Игорь объявился в дверях кухни неслышно
Его нельзя назвать старым, да и седина не старит, а лишь добавляет какой-то отчуждённой строгости. Привычный человек, который стал незнакомцем — вот ведь парадокс, да?
Он встал, опёрся плечом о косяк, долго молчал — наверное, ждал, что я первая заговорю. А я пошла наперекор: пусть сам, пусть хоть что-то скажет… если есть что. Но опять — только звуки из телевизора. Тарелки. Часы. Глядя на него краем глаза, подумала: потерянная армия — мы оба. Без враждебности. Без любви.
— Марина… — вдруг произнёс он. Голос словно издалека, как сквозь радио в грозу.
— Ну? — коротко вышло у меня. Поразилась своей колкости.
— Ты… Я понял, наверное, что тебе тяжело.
Всего-то навсего? Это всё, что понял? Я чуть не закатила глаза, но сдержалась. Ждала, может, продолжит — он помолчал, потом сел и сцепил пальцы в замок.
— Не знаю, что с нами делать. Не понимаю, когда стало так.
Сказал — и посмотреть не может:
— Может, обоим нужен перерыв? Не знаю, там, разъехаться? Или просто… поговорить по-человечески?
Вот и разговор. Спустя столько лет. Оказывается, можно вот так просто сесть и признаться — не в любви, не в измене, не в ошибке. А в НИЧЕГО. В тягостной пустоте. И — это честно.
Я подняла глаза, вдруг спокойно:
— Я устала, Игорь. Может, давай неделю или две… просто отдельно? Чтобы каждый пожил для себя.
Он медленно кивнул. Без упрёка, без истерик — признал своё поражение, как солдат, который не хотел этой битвы.
— Ладно, Марин. Я могу пока уехать к брату или на дачу.
— Спасибо.
Вот и всё. Не разыграли трагедию на два акта, не хлопнули дверью. Просто — разъезжаемся.
Удивительно — стало… легче. Нет, не сразу. Лёгкая тошнота, как после долгого шторма, когда почва разъезжается из-под ног, но зато чистый воздух, свежесть, новые лужи, новые шаги.
Он собирал вещи тихо. Я не мешала, не смотрела — сидела за столом, нюхала мятный чай. В какой-то момент подошёл, осторожно дотронулся до плеча:
— Всё равно позвони, если что. Слышишь?
— Позвоню, если нужно, — я не узнала свой голос. Холоднее, чем хотелось. Но иначе — не могу.
Дверь захлопнулась едва слышно.
Первый вечер одна — будто вдруг подчистую стерли все привычки
Телефон, нет, не дергаю; готовить — для меня одной? А зачем? Но с удивлением улавливаю — никого не нужно ждать, не думать, как кто вошёл, что поел, доволен ли.
Я просто слушаю город за окном. Звуки обычные — дети играют, кто-то гуляет с собакой, где-то взвизгнула шинка тормозом. Мир не рухнул. Всё идёт своим чередом. Без меня, со мной — что-то поменялось только для меня.
Поздно ночью я вышла на балкон. Вдохнула полной грудью. Чёрное небо, редкие звёзды, запах дождя на асфальте… А внутри меня — тишина, но уже не глухая, злободневная, а дохлая, как после долгого крика. Освобождающая.
Я стояла босиком, обнимая себя за плечи, и вдруг… рассмеялась! Да так, по-настоящему, до слёз.
— Смотри-ка, Марина… жива. Всё ещё способна смеяться сама с собой посреди ночи. Не тень. Не мебель. Человек.
И в ту ночь я уснула крепко — впервые за несколько лет без ощущения чужого дыхания рядом.
Проснулась я поздно
— так поздно, что солнце уже забралась на половину стены и лениво ползла по кружевам бабушкиных занавесок. Это оказалось непростой роскошью — спать, сколько хочется, не шарахаясь от шума замка в прихожей, не меряя утро количеством дел «на двоих». Я лежала, вытягиваясь по всей кровати, словно проверяла — хватит ли воздуха мне одной.
Был дурацкий, ну совершенно дурацкий момент: поймала себя на мысли, что хочу… кофе с сахаром. Сахаром, Карл! Не как всегда — две трети ложки — чтобы не надоедало Игорю, а как хочется мне — сладко, до залипания губ, расточительно.
Я возилась на кухне, разбрызгала воду на пол, смеялась, потому что никто не ворчит. Включила любимую музыку — ту, что всегда казалась «слишком голосистой», чтобы не раздражать мужа своими «песнями для бани». И вдруг с облегчением поняла: вот оно, утро, только для меня.
Погода была вальяжной, будто шьет для женщины-шестидесятницы платочек с мокасинами по цвету. Я натянула своё новое-старое платье, которое до этого берегла «для гостей», и пошлёпала в булочную за свежими плюшками. Пекарь, молодой парень с весёлой улыбкой, пересчитал сдачу и вдруг сказал:
— Вы сегодня какая-то… счастливая, что ли?
Я чуть не засмеялась прямо в хлебном ряду.
— А вы, Александр, явно влюблены, раз такие комплименты раздаёте! — подмигнула я.
— Да я… — и глупо покраснел, как студент. Было приятно. Просто, легко, без натуги.
Это — да, это была жизнь, а не привычка.
Дома устроила себе праздник непослушания: чашка кофе на подоконнике, плюшка — прямо руками, не ножом, крошки — на пол, пусть! Телевизор молчит, кухня пахнет дрожжами. Смотрю на себя в зеркало: лицо чуть растерянное, но лукавое. Брови — непослушные; волосы — набегу; а глаза… Странно, а ведь светятся.
Позвонила дочь:
— Мам, у тебя всё в порядке? Ты вчера в чат не писала, я переживала.
Странно, что дети начинают замечать пустоты в тех местах, где раньше были слова.
— Всё хорошо, доченька. Я… Я отдыхаю. Папа на даче.
Дочь пару секунд молчала, потом осторожно спросила:
— Мама, вы что, поссорились?.. Ну честно.
И тут мне показалась вся моя жизнь до этой минуты: не ругань, не скандалы, а долгая — как трясина — терпимость.
— Нет, не поссорились. Просто сделали перерыв. Мы оба устали.
— Ты… хочешь о чём-то поговорить?
— Хочу только, чтобы ты не волновалась. Я справлюсь. Правда.
Улыбнулась так, что дочка по ту сторону услышала это через трубку. Мы ещё поговорили о ерунде: огурцы на балконе, билеты в театр, какие-то новые книги…
Когда отключилась, долго сидела в тишине. И думала: быть одной — не то же самое, что быть одинокой. Как же я этого не понимала столько лет?
Вечер наступал постепенно, как тёплый плед. Я достала из шкафа старые альбомы. Сначала разглядывала их просто так, машинально: лица, позы, какие-то отпечатки былого счастья. Потом всматривалась. Моя жизнь — она точно была на этих стёртых фотокарточках, в глазах молодой женщины с косой на плечо и уставшими, но счастливыми глазами.
Вот — первый Новый год с Игорем. Я нарисовала ему на щеке снегиря губной помадой. Он смеётся: на фото даже зубы видны, эти крепкие, белые…
Когда между людьми пробегает время — оно становится толщиной с целый альбом. И я вдруг поняла: мы были счастливы. Но годы — они же как вода: если не заделывать течь, затопят всё, не оставят вёсел. Мы не заделали.
Я позволила себе всплакнуть — не навзрыд, не в подушку, а тихо по своему.
Прощай, та Марина. Спасибо, что ты жила, любила, умела радоваться. Привет, новая я. Прямо здесь — на кухне с плюшками и сладким кофе, одна среди красивого беспорядка.
И вот уже утро переходит в новый день. Я не знаю, что ещё изменится: помиримся ли мы, или после перерыва станет ясно, что время прощаться окончательно. Но одно знаю точно — у меня есть я. Не роль. Не функция. Не тень.
Я записала на листочке:
«Жить достойно. Даже если страшно»
Подчеркнула. Повесила рядом с холодильником.
Рекомендуем к прочтению
Присоединяйтесь к нашему каналу в Телеграм о психологии, саморазвитии, поддержке и мотивации.
Поддержать канал можно по ссылке