Река здесь не та, что в песнях. Не та, что лениво катит воды мимо купеческих набережных, отражая золотые купола и белые стены старинных городов. Нет — эта Волга трудится. Тяжело, неспешно, с хрипом и скрежетом, но без жалоб. Она носит на себе баржи, как старый ломовой конь — перегруженную телегу, из последних сил, но не сдаваясь.
Баржи — неповоротливые, плоскодонные, ржавые — плывут, будто нехотя, покорные лишь воле реки да упрямству буксиров. Они набиты щебнем из Богатыря, этим серым, вечным хлебом строительства, без которого не встанут ни дороги, ни дома. Кажется, будто сама река, стиснув зубы, толкает их вперёд, скрипя суставами перекатов, преодолевая собственное утомление. Вода мутна от известковой пыли, берега изъедены карьерами, а воздух дрожит от грохота дробилок, сливаясь в монотонный гул трудового дня.
Но есть в этом своя красота — суровая, прозаическая, но оттого не менее величественная. Когда закат заливает Волгу медью, баржи превращаются в плавучие крепости, а их тени — в чёрные провалы былых веков, напоминая о том, что и сто лет назад здесь шла та же работа: грузили, везли, строили. И кажется, что не XXI век на дворе, а всё тот же, дремучий, промышленный, где река — не «краса», а работница, кормилица, тягловая сила, привыкшая к тяжёлому, но честному труду.
А по утрам, когда туман стелется над водой густой пеленой, можно услышать, как скрипят канаты, как ворчат краны, выгружая щебень тонна за тонной. Волга вздыхает, но не останавливается. Она привыкла. Она знает, что её труд — это жизнь для посёлков и городов, растущих вдоль её берегов. И даже когда ветер гонит волны, швыряя их в борта барж, она не бунтует — она работает.
Потому что эта Волга — не поэтический образ, не символ, а настоящая труженица, вынесшая на своих водах и пароходы купцов, и баржи со стройматериалами, и нефтяные танкеры. И пока крутятся жернова промышленности, пока Богатырь добывает камень, а люди строят дороги — она будет плыть, тяжело, медленно, но неуклонно, как и положено великой реке.