День рождения свекрови начался с дождя. Мелкого, назойливого, барабанящего по подоконнику нашей кухни, где я с пяти утра колдовала над салатом "Оливье". Ломтики колбасы аккуратно ложились в салатницу, повторяя движение моих мыслей — ровные, отработанные годами, но лишенные всякой радости.
— Мама, а бабушка правда сказала, что ты нам не настоящая мама? — внезапно раздался за спиной голосок.
Моя младшая, Алёнка, стояла в дверях, запутавшись в подоле моей праздничной юбки, которую я доставала раз в год специально для таких визитов.
Сковорода в моих руках звякнула о плиту. Десять лет брака. Две беременности. Три переезда. И всё это время где-то в глубине её сознания я оставалась временным вариантом, подставкой, пока не найдется достойная.
Звонок в дверь разорвал тягостные размышления. На пороге стояла она — Валентина Степановна, в новом синем платье, от которого пахло нафталином и дорогими духами. Запах моего личного ада.
— Ну-ка, покажи, что приготовила, — она прошла на кухню, даже не поздоровавшись, как королева, инспектирующая казармы. Её пальцы с дорогими перстнями потрогало край пирога. — Опять пережарила. Ну ничего, мой Сашенька всё равно есть будет. Он у меня неприхотливый.
Сашеньке было тридцать пять. Он прекрасно разбирался в винах и мог отличить фуа-гра от паштета, но в присутствии матери тут же превращался в того самого "Сашеньку", который "всё стерпит".
— Мам, хватит, — пробурчал он из гостиной, не поднимая глаз от телефона.
Я поймала себя на том, что режу помидоры слишком агрессивно. Алые брызги летели на белоснежную рубашку, которую я надела, чтобы понравиться. Ирония.
За столом, украшенным моими руками, царила Валентина Степановна. Её тост звенел хрустальным бокалом, купленным нами в кредит к её прошлому юбилею.
— Желаю своему мальчику наконец обрести настоящее счастье! — она многозначительно посмотрела на меня. — Ты у меня такой терпеливый, всё ждешь, когда жизнь по-настоящему наладится.
Тишина повисла густая, как сливочный крем на торте. Даже дети замолчали, чувствуя неладное.
— Бабуля, — вдруг сказал старший, Ваня, — а папа уже счастливый. У него же есть мы!
Валентина Степановна снисходительно улыбнулась:
— Конечно, солнышко. Но взрослые вещи тебе ещё рано понимать.
Мой муж в этот момент усердно ковырял вилкой в салате, будто надеялся откопать там выход из ситуации.
Я поймала себя на мысли, что считаю секунды до конца этого праздника. Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней временного статуса.
— Мама, — наконец поднял глаза Саша, — хватит, а?!
Но она уже наливала себе третью рюмку, её голос становился громче:
— Вот Людочка с работы твоей — идеальная женщина! И образование, и манеры... А её пироги! — она многозначительно посмотрела на мой слегка подгоревший краешек. — Жаль, встретил ты её поздно.
Тут во мне что-то щёлкнуло. Я медленно встала, чувствуя, как дрожат колени. Десять лет я молчала. Десять лет доказывала. Десять лет была тенью в собственной жизни.
— Валентина Степановна, — мой голос звучал странно спокойно, — сегодня ваш день рождения. И последний день, когда вы позволяете себе такое в моем доме.
Гробовая тишина. Даже дети замерли. Свекровь побледнела, её дорогие серьги задрожали.
— Как ты смеешь! — она вскочила, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по скатерти, как кровь. — Мой сын...
— Твой сын, — перебила я, впервые в жизни, — взрослый мужчина. Отец моих детей. И мой муж. Если это "временный вариант", то что же тогда вечность?
Саша встал между нами. Его лицо было странным. Будто он наконец проснулся. Он взял мою руку, и его ладонь была теплой и твердой.
— Мама, пора тебе домой, — сказал он тихо. — Вызови такси.
В тот вечер, после того как дверь за ней закрылась, мы молча убирали со стола. Дети испуганно притихли. И только когда я начала рыдать над осколками того самого бокала, Саша обнял меня и прошептал:
— Прости. Я должен был сказать это давно.
А за окном дождь усиливался, смывая десятилетнее молчание.
Капли стучали по стеклу, как секунды новой жизни. Жизни, где я больше не временный вариант, а просто его жена и мама.
