Утро поднималось над болотом нехотя, словно старик, разбуженный в тёмной комнате чужим шумом. Ворчливо и надсадно кряхтя. Туман долго висел неподвижно над коричневой жижей, скрывая верхушки камышей, пригибая к земле узловатые, скрюченные ветви сосен. Болотный воздух, напитанный влагой, тяжело оседал на плечи, заставляя дышать часто и мелко. Где-то в зарослях камышей слышался тихий всплеск воды, шорох и приглушённый голос Аркадия — то ли ругань, то ли шутка, сразу не разобрать. Курт, немец, отвечал коротко и глухо, как будто каждое слово давалось ему с усилием. Они пошли с утра за лягушками — еды пока хватало, но Петров приказал запасаться, и Слепень, недовольно ворча, повёл Курта за собой в камыши.
Оставшиеся у костра двое сидели молча. Григорий Петров, тридцати четырёх лет, худой, жилистый, с лицом, исчерченным глубокими морщинами, казался старше. Глаза у него были узкие и настороженные, с тяжёлым взглядом, который бывает у людей, видевших много смертей. Рядом, подтянув ноги и обняв колени руками, сидел Виктор Мозалёв. Ему было сорок шесть, и возраст сказывался на нём сильнее других — редкие волосы, сероватая щетина, заострённый, утомлённый взгляд. Выглядел он человеком не от мира сего, не приспособленным к суровой жизни в тайге, где каждый новый день был борьбой за право дожить до следующего утра.
— Ты, Виктор, человек учёный, философ, — вдруг тихо заговорил Петров, не глядя на собеседника. Он медленно помешивал угли палкой, словно ища в пепле какие-то забытые ответы. — Должен понимать больше других. Но, мне кажется, всё ещё не до конца понял, куда мы с тобой попали.
Виктор медленно повернул к нему голову, чуть прищурившись от дыма.
— Что ты имеешь в виду, командир? — проговорил он, слегка иронично выделяя последнее слово. Виктору казалось смешным, что даже здесь, в болоте, они сохранили лагерную привычку звать Петрова командиром.
— То, что мы сейчас не одни, — сказал Петров, и голос его сделался твёрже. — Из лагеря ведь не мы четверо одни рванули. Нас человек пятьдесят, а то и больше было. Вышки, конечно, половину положили сразу, пулемёты там злые, сам знаешь. Но остальная половина где-то здесь, в тайге. Бродят сейчас по болотам, тропы ищут, а кто-то уже и людей встретил. И не факт, что тех, кого встретили, ещё можно людьми назвать. Война ведь на такое глаза открывает — охота обратно закрыть, да не выходит.
Виктор молчал. Он всё ещё пытался понять, куда Петров клонит, но в груди уже поднимался знакомый холодок тревоги.
— Чего ты хочешь сказать, Григорий? — осторожно спросил он наконец.
— Да то и хочу сказать, что по этой тайге теперь не только зверь голодный рыщет. Теперь тут человек бродит. И вот это самое страшное — человек человеку хуже зверя становится. Я на фронте всякое видел. Это только по радио красиво звучало от Советского Информбюро, а в жизни — грязь одна. Помню деревню в сорок втором, Смоленщина, наши уже отступили, а немцы ещё не подошли. Дня три прошло — вернулись разведчики, проверить обстановку, смотрим, а там люди на людей охоту устроили. Сначала просто резали друг друга за картошку, а потом... и похуже. Мясо человечье в погребах нашли. Старики да бабы по домам прятались, друг друга боялись пуще фашистов. И вроде свои, советские, а страшнее немца были. Так что, Виктор, боюсь я, не зверя. Боюсь человека.
Мозалёв отвернулся, прикрыл глаза и медленно вдохнул, словно пытаясь вытеснить из головы сказанное.
— Не нагоняй, командир, — проговорил он через минуту, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас еды хватает, и охотник у нас есть. Аркадий хоть и человек жуткий, конечно, а своё дело знает. Почитай таёжник он — с голоду не даст пропасть.
— Это верно, — нехотя признал Петров. — Только вот со Слепнем понятно, а что с немцем будем делать, Куртом твоим? Ты вчера ещё о нём задумался. Скажи теперь, что надумал?
— Надумал, что осторожнее с ним надо, — Виктор опять прищурился, стараясь рассмотреть среди камышей знакомый силуэт Курта. — Ты-то сам как думаешь?
Петров снова помолчал, подбрасывая хворост в костёр.
— А что тут думать? Немец такой же человек, как мы с тобой. Ну да, готовил он там фашистам, поваром был. Только это ж случай такой, могло с каждым случиться. Я хоть и немцев терпеть не могу, всякое от них видал, да и они разными бывали. Был у нас случай под Кёнигсбергом, когда нас в окружение взяли, патроны вышли — думали, добивать придут, а они еды нам кинули через окопы. Потом бой, конечно, опять начался, убивать друг друга снова начали, но забыть не могу тот момент. Так что не стану я его судить. Мы же не фашисты, чтобы каждого в нелюди записывать, всех скопом уничтожать. Этим и отличаемся, пока живые ещё.
Виктор долго смотрел в лицо Петрову, будто пытаясь уловить в его глазах тень сомнения, но увидел только твёрдость и горький опыт войны.
— Знаешь, командир, — наконец негромко проговорил он, — если бы таких, как ты, было больше, может, и не оказались бы мы здесь сейчас. Может, и страна другая была бы. Только вот что-то таких, как ты, мало осталось.
Петров вздохнул тяжело и поднялся на ноги, стряхивая с коленей влажный мох.
— Идём, — сказал он тихо, но так, что возразить было невозможно. — Посмотрим, что там Слепень с немцем наловили. Долго они, подозрительно долго…
И они двинулись к камышам, оставляя костёр догорать за спиной, а болото молча наблюдало за ними, готовясь снова испытать их на прочность.
*********************
Они шли по тайге уже две недели. Григорий сбился со счёта, сколько километров они одолели, но, прикидывая по солнцу и по смене дней и ночей, прикинул, что не меньше трёхсот. Триста километров по тайге — это не городская прогулка, не марш с транспарантом по мостовой. Каждый пройденный метр был словно вырван у природы с боем: лес вставал стеной, цепляясь за одежду сучьями, таёжные чащи смыкались вокруг путников, будто пытаясь замуровать их в зелёной темнице. Днём комары облепляли лицо и руки кровавым покровом, ночью холод пробирал до костей, заставляя жаться друг к другу, несмотря на внутреннюю неприязнь, затаившуюся в каждом сердце.
Они пересекали ручьи, ледяные и быстрые, петлявшие среди заросших мхом камней. Спускались в лощины, заросшие густой, цепкой травой, карабкались на холмы, поросшие древними кедрами и соснами. Тайга не давала передышки, она словно дышала им в затылок, подталкивая дальше, в неизвестность. Слепень шёл впереди, прокладывая дорогу и ломая ветки, Виктор с Куртом держались в середине, Григорий шёл последним, прикрывая их спины и сверяя путь с картой, начерченной ещё в лагере на старом куске ткани.
Когда они вышли к реке, то остановились, поражённые открывшейся красотой. Река была широкая, глубокая, и извивалась причудливо, словно гигантская змея, пробиравшаяся через тайгу. Берега заросли высоким, густым камышом, и вода в ней казалась почти чёрной, лишь изредка поблёскивая на солнце отражениями сосен, нависших над поверхностью.
Петров осторожно достал карту, развернул её и долго всматривался в потёртые линии, нарисованные углём на ткани.
— Да-а… — протянул он тяжело, — с такой картой почти что в слепую по тайге идти. Ладно хоть примерно понятно направление. Вон те горы, как я понимаю, это ориентир на мост через реку. Если так же будем продвигаться, то ещё неделю пробираться придётся.
Виктор вздохнул, усаживаясь на валун у берега.
— Да уж, тайга нас баловать не собирается, — сказал он тихо, глядя на воду и устало растирая опухшие от ходьбы ноги.
И тут из рощицы, поросшей молодыми берёзами и кустами, вдруг вышел человек — худой, щуплый мужик лет сорока пяти, с тёмной спутанной бородой и глубоко посаженными глазами, которые подозрительно бегали по сторонам.
— Эй, мужики! — окликнул он осторожно. — Вы тоже с нашего-то? С того самого, лагерного, поди?
Петров тут же напрягся.
— Оттуда, — ответил он спокойно. — А ты кто будешь?
Мужик подошёл ближе, поднял пустые руки, словно подчёркивая миролюбие.
— Колькой меня зовут. Мы тут неподалёку, в овраге устроились. Нас всего трое. Там мой брат с сыном ранены оба, вот я и бегаю по округе один, ищу, чем их прокормить. Пойдёмте к нам, вместе-то оно легче будет.
Григорий переглянулся с Виктором, затем кивнул Курту и Слепню.
— Ладно, пошли, посмотрим, что там у вас за лагерь такой.
Колька повёл их через густой лес к оврагу. Внизу, укрытые густыми зарослями, стояли кое-как сбитые шалаши из веток и лапника. Возле одного шалаша горел костёр, над которым висел почерневший от копоти котелок. Рядом лежали два человека — молодой парень лет двадцати, и мужчина постарше, сильно побитый, с перебинтованной грудью. Оба выглядели истощёнными, серыми от боли и усталости.
— Это брат мой, Семён, а это сынок мой, Ванька, — пояснил Колька, присаживаясь к котелку и помешивая варево длинной палкой. — С самого лагеря вместе дёрнули. Когда пулемёты на вышках палить начали, нас всех в разные стороны разбросало, а мы вот тут, вместе, да зацепились.
Запах горячей еды тут же пробудил в Викторе голод, от которого желудок болезненно сжался.
— Ох, как хорошо-то пахнет, — сказал он, потирая ладони и широко улыбаясь. — Давно уж нормального мяса не ели, всё грибы да лягушки, недавно ежа вот жарили.
Курт, до того тихий и отстранённый, вдруг осторожно спросил:
— А откуда мясо-то, если не секрет?
Колька взглянул на него настороженно, затем пожал плечами:
— Да нет секрета. На третий день пути охотника встретили. Я его и прикончил. У него ружьё было, котелок вот этот, ну и барахла кое-какого прихватил. Косулю недавно подстрелил, она тут недалеко ходила. Вот и едим теперь.
При слове «косуля» Виктор оживился ещё больше:
— Ну что ж, славно! Хоть какая-то радость будет за последнее время.
Но Петров молча нахмурился, наблюдая за Колькой внимательнее, чем раньше. Он уже повидал многое за годы войны и лагерей, и потому нутром чувствовал, что в этой истории что-то не так. Люди в таких местах не просто так охотников встречают и убивают. Что-то тут было неправильно, нехорошо.
Тем не менее, он не произнёс ни слова. Только сделал знак Курту и Виктору присесть ближе к костру. Слепень уселся чуть поодаль, держа нож наготове и внимательно разглядывая новых знакомых исподлобья.
Колька между тем помешивал мясо в котелке и хрипло усмехался:
— Ешьте, мужики, подкрепляйтесь. Тайга — она долгая, сытому идти легче…
Петров снова переглянулся с Виктором, чувствуя, как в груди растёт холодное, неуютное беспокойство. Слишком уж спокойно и буднично Колька говорил об убийстве человека. Слишком легко и быстро он объяснил им происхождение вещей. И Григорию вдруг показалось, что настоящая опасность не в том, что их кто-то может настигнуть. Опасность уже здесь, рядом, варит мясо в котелке и хитро улыбается из-под густой, спутанной бороды.
******************
Слепень медленно поднял нож с земли и тщательно вытер лезвие о штанину. Взгляд его сделался жёстким, оценивающим, он наблюдал за каждым движением Кольки, который в этот момент достал из котелка варёное мясо и, разложив его на крупных листьях лапуха, протянул молча каждому из гостей. Пахло горячим, варёным, отчего сразу захотелось есть, и желудки болезненно сжались в ожидании.
Брат с сыном лежали рядом, укутанные мешковиной, они не двигались, губы у них были плотно сжаты, глаза полузакрыты, только лихорадочно двигающиеся под веками. Судя по всему, им обоим было совсем плохо — тела тряслись от озноба и слабости, а на лбу выступали крупные капли пота.
Аркадий осторожно принял свою порцию и, чуть нахмурившись, спросил негромко:
— А где ружьишко-то, Коль?
Тот, как-то даже слишком легко, поднялся, подошёл к одному из импровизированных шалашей и достал оттуда старое, слегка покорёженное охотничье ружьё.
— Сломалось оно, — ответил Колька почти равнодушно. — В овраг упал я тогда, ударился, ну и оно теперь не стреляет. Вы ешьте-ешьте, отдыхайте пока, а там решим, как дальше-то двинемся.
Аркадий принял оружие, повертел в руках, недовольно хмыкнул и отложил в сторону.
Некоторое время ели молча. Потом заговорили осторожно, нехотя, вяло обсуждая, куда двигаться дальше и что думают о своём побеге. Колька завёл разговор про лагеря и Советскую власть, сказал, мол, власть-то эта хуже любого зверя, гнилое у неё нутро и ничего человеческого нет.
— Оно как всегда, — задумчиво произнёс Виктор. — Власть людям не по душе, а люди власти — тем более. Потому, наверное, мы здесь и оказались.
Курт слушал молча, медленно жуя мясо, но сам участия в разговоре не принимал, только устало смотрел куда-то перед собой, будто видел не костёр и шалаши, а что-то совсем иное — далёкое и беспросветное.
Аркадий жевал медленно, очень медленно, взгляд его был сосредоточен, мысли будто крутились где-то внутри, мучительно пытаясь связаться в одну ясную картину. Потом он неожиданно резко поднялся, в два шага оказался у Кольки и, не сказав ни слова, со страшной силой всадил нож, лежавший у костра тому прямо в шею. Кровь хлынула наружу толчками, горячая и густая, Колька рухнул лицом вперёд и затих, лишь ноги его дёргались несколько мгновений.
В кустах внезапно послышался треск веток и чьё-то быстрое, паническое дыхание — кто-то сорвался и побежал прочь, продираясь через чащу.
Виктор с Куртом вскочили, потрясённо смотря на Слепня.
— Ты что творишь?! — заорал Виктор, ошарашенный и побледневший. — Совсем озверел, Аркаша?
Слепень спокойно вытер нож и кивнул в сторону убитого:
— С самого начала мне не понравилось, — ровным голосом проговорил он. — Врёт он. Слова его не сходились. Глаза бегали, как у волка.
Неожиданно из-за спины послышался тихий дрожащий голос того, кто лежал под мешковиной.
— Прав ваш товарищ, незачем вам его жалеть...
Все обернулись на голос, не понимая, откуда вдруг появились силы у этого парня.
— Что ты несёшь, парень? — резко спросил Петров, наклоняясь ближе. — У тебя жар?
Парнишка с трудом поднял руку и указал на второго лежащего рядом человека, накрытого мешковиной, слабо шепча:
— Это мой отец… Они… на нас ночью напали… Мы охотники с отцом… А эти... людоеды…
У Слепня резко дёрнулась рука, он шагнул к лежащим и рванул мешковину в сторону. Вдруг все разом замерли, не в силах вымолвить ни слова. Обе ноги мужчины были разрезаны почти до костей, мясо срезано грубо и неровно.
Петров ощутил, как желудок свело в болезненном спазме, горло сжалось и его тут же вырвало прямо под ноги. Курт и Виктор, не выдержав зрелища, отшатнулись в сторону, согнулись пополам и, задыхаясь, тоже стали блевать в траву.
Парня, что только что говорил, снова начало трясти, пена пошла изо рта, глаза закатились. Он уже не мог произнести ни слова. Аркадий, не говоря ни слова, наклонился и быстро перерезал ему горло, потом так же быстро добил и второго, лежащего без сознания человека.
Виктор, едва отдышавшись, с ужасом и брезгливостью посмотрел на Слепня:
— Всё, я больше здесь ни секунды не останусь. Пойдём отсюда, Курт…
Они поднялись из оврага и молча двинулись к реке, пошатываясь и не оборачиваясь.
Петров сел на землю, тяжело дыша, ещё не веря в случившееся. Аркадий спокойно присел рядом, подобрал свой лист с мясом и, не дрогнув, снова принялся за еду.
Петров взглянул на него с недоумением и отвращением:
— И ты вот так будешь это есть дальше? — спросил он дрогнувшим голосом, глядя в холодные, ничего не выражающие глаза Слепня.
Тот пожал плечами, словно говоря о чём-то совершенно обыденном:
— А что? Мясо вкусное, а я голодный, командир.
Григорий отвернулся, чувствуя, как снова подступает тошнота и холод пробирает до самых костей. Аркадий спокойно доедал мясо, будто ничего особенного не произошло, и тайга вокруг словно замерла, поражённая безжалостностью и бесчеловечностью человека, который сейчас был страшнее любого зверя.
************************
Плот собрали быстро — бревна, связанные верёвками, выдранными из штанов, поясных ремней и закрученной, размоченной коры. Курт, не говоря ни слова, мастерил узлы с упрямой немецкой точностью. Петров молча помогал, его руки двигались механически — тело работало, а разум всё ещё переваривал, что произошло в овраге. Виктор держался в стороне, взгляд его стал тусклым, будто потускнело не только лицо, но и всё нутро. Слепень тем временем принёс два длинных шестa, отобрав их возле старых елей, вырубил сучья и кинул на плот.
Они отплыли под вечер, когда солнце скользнуло к линии леса, а небо окрасилось в тусклые, бескровные цвета — не розовые, не жёлтые, а какие-то выцветшие, словно полинявшая тряпка. Река приняла их плот нехотя, подрагивая на местах отмелей, покачивая, будто примеряясь — пускать ли дальше.
Вода была холодной и почти чёрной. Берега заросли сплошной стеной ивняка, клёнов, елей, переплетённых валежником. За ними вилась, как узор на мятой бумаге, вечная тайга — без троп, без дороги назад. Иногда в воде всплывал белый пень, а то и скелет коряги, обросший водорослями, как старческая борода.
Они молчали долго. Курт стоял у носа, медленно отталкиваясь шестом. Виктор лежал на спине, закрыв глаза, будто надеясь, что если не смотреть — всё исчезнет. Петров крутил в руках обломок карты, изъеденной влагой. Линии на ней расплылись, и теперь направления были лишь в голове. Слепень сидел, поджав ноги, и курил обрывок махры, найденный в кармане убитого Кольки.
— Ну что, — наконец произнёс Петров, глядя на воду. — Мы хоть в правильную сторону двигаемся?
— Если речка не свернёт, то да, — отозвался Виктор вяло. — Она тянется вдоль хребта. Значит, выйдем к мосту, если не снесёт раньше к какому чёрту.
— Да уж, — Петров помолчал, а потом добавил: — Нам бы ещё с людьми не встретиться.
Виктор усмехнулся, но без веселья.
— После того, что мы видели — я уж и не уверен, кто хуже: зверь или человек. Честно скажу, Гриша… у меня внутри что-то сломалось сегодня. Всё, что мы ели — вон оно как обернулось. Я ведь не хотел верить. До последнего не хотел. А теперь даже думать боюсь.
— И правильно, — буркнул Слепень. — Лучше думать меньше, чем дохнуть от размышлений.
— Ты-то как будто не человек, — устало бросил Виктор, глядя в небо.
— Я — человек, — спокойно ответил Слепень. — Просто понимаю, где живу. Вы думали, тайга — это просто лес? Там, где птички, грибочки, воздух целебный? Не, братцы. Тут волчьи законы. И человек тут давно не главный. Тайга жрёт слабых. И не только зверь жрёт — люди тоже. Такие, как те. Знаешь, кто они, Петров?
Тот посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал.
— Это не просто беглые, — продолжал Аркадий. — Это могли быть отшельники. Дикие. Я ещё в лагере слышал — в тайге есть такие… бывшие зэки, кто ушёл давно и больше не возвращался. Сбиваются в стаи, живут, как туземцы, по своим правилам. Если в их землю зашёл — всё, тебе хана. Они тебя или сожрут, или зарежут просто. Им всё равно. Ни законов, ни жалости. Тайга их переписала. Из человека делает зверя — а потом уже и зверь сума сходит.
Виктор молчал, его передёрнуло. Он всё ещё боролся с тем, чтобы не тошнить. Курт отвёл взгляд, сжал шест.
— Я не верю, — прошептал философ. — Я просто не хочу верить.
Петров вздохнул и наконец нарушил тишину:
— Верить не надо. Надо жить. А для этого мы должны дальше сплавляться. Пока река идёт в нужную сторону — это единственный наш путь. На ногах через лес мы не выйдем. С такими руками, с такими ногами… и без еды, без ружья. Так что плывём. Пока можем. А дальше… увидим.
Плот скользил по воде, оставляя за собой рябь, тонувшую среди камышей. Тайга слушала их. Но пока — молчала.
*******************************
Они оставили реку позади. Плот увяз в мели и стылой воде, и Петров, постояв минуту, сказал, что дальше — своим ходом. Против желания, но по здравому смыслу. И пошли. Тащились сквозь чащу — сосновую, глухую, местами с ольхой и рябиной, местами с черневшими зарослями черёмухи и вязких, мшистых ельников. Тайга взяла своё: мокрая подлесная трава порой колючая цеплялась за щиколотки, низкие ветки били по лицу, комары снова шли чёрными облаками, и каждый шаг был выстрадан. После плота казалось, что ноги налиты свинцом. На спине— пот, в ушах — пульс сердца, впереди — глухое "никуда".
По пути они собирали всё, что только можно было съесть. Курт оказался незаменим. Он знал, что корни рогоза — белые, продолговатые, и если снять шкурку, можно варить, как картошку. Богатые крахмалом, они быстро насыщали. Виктор с недоверием жевал волокнистый кусок, морщился, но ел. Нашли и несколько кустов с поспевающей черникой, собрали листья малины — Курт настоял, что на отвар. В одном из залитых оврагов Слепень выудил дохлую щуку — полусгнившую, с выеденным брюхом, но, отрезав голову и хвост, закоптил мясо на дыму. Петров сперва молча смотрел, потом просто отошёл в сторону. Делать было нечего — жрать хотелось всем.
Через два дня пути они разбили лагерь. Нашли старое охотничье место — между двумя валунами, у подножия холма, где из-под корней росла чистая, студёная вода. Там стояли старые колья, кострище, поросшее травой. Слепень кивнул — кто-то бывал тут года два назад, не раньше.
Теперь у них были кое-какие вещи: рюкзак, добытый у того же Кольки — самодельный, на кожаных лямках, сшит из плотной мешковины. В нём лежали два свёрнутых плаща-накидки, походный нож с обломанным концом, обгорелая жестяная банка, в которой теперь варили коренья. Курт всё чистил, мыл, сушил на камне, как будто в лагере у него был порядок. У Слепня был топор — тупой, но ещё живой, завёрнутый в лоскут шинели. Петров носил за поясом моток верёвки и щепку с заточенной кромкой — не оружие, но сгодится.
Одежда осталась лагерная: ватные штаны, изношенные телогрейки с порванными подмышками, чёрные фуфайки, вонявшие дымом, потом и болотом. После столкновения с людоедами у них добавились две охотничьи куртки — выцветшие, с дырками от моли, одна с оторванными пуговицами, вторая с железным крючком на груди. Судя по всему, Слепень нашёл их в мешке у покойников, тогда молча сунул в руку Петрову, второй оставил себе. На спине у Петрова теперь было написано чьей-то рукой, фиолетовым химическим карандашом: «ЗАПАС».
Лагерь поставили молча. Курт выстругал колья, Слепень разрезал ветки на настил. Виктор сидел, обхватив колени, взгляд его стекленел. Петров сварил в котелке рогоз с остатками черники и крошкой старого сухаря. Курт насыпал в вырезанные плошки. Ели молча поналачау.
— Надолго тут останемся? — спросил Виктор, чуть позже, не поднимая глаз.
— Нет, — отозвался Петров. — Ночуем — и дальше. Пока ноги несут, пока направление понятно — надо двигаться.
— А куда? — тихо бросил Курт, глядя в тлеющие угли.
— Северо-восток. Там хребет. У хребта буровой мост. Если не разрушен — выйдем на старую дорогу. Потом уже — как повезёт.
— А если за нами кто идёт? — спросил Виктор.
Петров вздохнул, посмотрел в чащу, откуда донёсся треск — белка метнулась по сучьям.
— Пусть идёт. Мы уже в аду. Хуже не будет.
— Будет, — вдруг сказал Слепень. Он сидел, жуя корень, поглядывая в тьму. — Будет. Вы всё думаете, что хуже — это зверь, да? Что самое страшное — это человек с ружьём? Нет. В тайге есть такие, кто хуже и зверя, и человека. Те, кто сами уже не знают, кто они.
— Про кого ты? — не понял Виктор.
Слепень откинулся назад, зевнул, покрутил щепку в зубах.
— Лесные. Отшельники. Людоеды. Стаи. Бывшие лагерные, старики, кто сбежал да не вернулся. Кто в тайге уже годами. Живут, как племена. Молча. По-своему. Территорию делят, к речкам не подпускают. Если в их земли зашёл — всё, хана. Ты не гость. Ты мясо. Они не разговаривают. Они просто смотрят. Потом ночью приходят. Быстро. Как тень. Вы меня не слушаете мало вам было этих в овраге. Ну так вот если приляжем поспать, будет еще интересней…я почти уверен что они за нами все еще следят.
Курт вздрогнул. Виктор поднял голову, посмотрел на Слепня.
— И ты в это веришь?
— Верю, — отрезал Аркадий. — В лесу не вера нужна. В лесу нюх нужен. Мы не первыми идём. Мы — в середине. Впереди еще одна группа, человек шесть. Думаю немцы. Они в соседнем бараке подкоп рыли, как узнали, что мы бежим тоже видать решили рвануть. Сам видел. Так вот если нам повезет то не встретимся.
Петров ничего не сказал. Только смотрел, как костёр горит.
*************************
Она долго не понимала, за что. Сначала исчез отец, потом начались разговоры — шепотом, за спиной, с неохотными взглядами соседей и учительницы, которая вдруг перестала называть её по имени. Потом пришли люди в форме. У матери в тот день соскочила нитка из иглы, и она смотрела, как она падает на пол, а девочка стояла, всё ещё держа книжку про Буратино.
— Он что? Враг? Но это значит что он жив!? — спросила она у дяди в фуражке, но тот не ответил. Просто велел собираться.
Её и мать увезли не сразу в лагерь. Сначала был длинный, вонючий коридор, где пахло сырым хлебом и чернилами, потом — холодная комната с жёсткой скамьёй. Наташу остригли наголо. Машинка рычала, как испорченный велосипед, волосы падали на плитку. Никто не объяснил зачем. Потом дали робу — не по размеру, огромную, чужую. С рукавов свисали нитки. Спросить было не у кого.
— Ты теперь дочь предателя, — бросила ей женщина в серой кофтёнке — Запомни. Отца твоего в плену обкормили, а потом он назад приполз. Такие — враги. Тебе бы тоже вежливой быть — а то судьба папки и на тебя перейдёт.
С матерью их разделили. Наташа больше её не видела.
Она жила в так называемом детском доме для «детей изменников Родины». Только это не был дом. Это был способ стереть. Убрать имя, привычки, привязанности. Отсюда выходили с другими глазами.
Они спали вповалку, впитывая страх и злобу исходящую от взрослых. Воспитательница — ширококостная тётка с острым носом— таскала за уши, била за хлеб в кармане. Один раз мальчик по фамилии Шиманович украл кусок сахара из кладовки — его подвесили за руки в коридоре на два часа. Потом он долго не мог поднять их выше пояса. Дети его не жалели. Смех, обзывательства — это было способом выжить. Если не высмеешь — сожрут тебя.
На прогулке прохожие бросали камешки и слова: «вражина», «дочь шпиона», «мелкая стукачка». Отгородиться было невозможно. Даже учителя в классе смотрели, как на вшивую.
Наташе было мало лет. Слишком мало, чтобы понять, но достаточно, чтобы навсегда впитать: за любовь к отцу можно остаться одной.
Из старших ребят ходили слухи про «лагеря для настоящих». Где уже не детдом, а зона. Где детей от 14 лет держат рядом со взрослыми. Кто не умирает — тот работает. Рыли рвы, таскали бревна, учились не чувствовать. За ночь допросов можно было подписать всё, что угодно: что украл, что предал, что говорил — даже если не говорил. Солёный суп, отсутствие воды, бессонные ночи — и любой признается. Потом — срок.
Были девочки постарше — 15–16 лет. Одна, Люся, рассказывала шёпотом, как они во время войны прятались в лесу от бомбёжки, а там немцы угостили их шоколадом, некоторых девочек потом увели эти же немцы, отдохнуть. Сама не ела, но рассказала когда осовбодили— глупо, наивно. А потом — дело, статья, лагерь. Предатели. Враги.
Наташа перестала говорить вслух. В дневнике, где можно было, если найти бумагу, она однажды написала:
«Я не враг. Я просто люблю папу. Пусть он вернётся.»
Но папа не возвращался. Только имя его было — Петров Григорий Семёнович. В личном деле с припиской: пленный, опасен, предатель. Его вина — что он выжил. А её — что она его дочь.
Детям в таких местах не оставляли имён. Их учили быть ничем.
И это ничто шагало по утренней зарядке, молча глотало мерзкую баланду, сидело на уроках с глазами, как у пса, которого били долго и жетоко.
Когда Наташе стукнуло четырнадцать, она поняла, что забыла, как пахнет дом. Но лицо отца она всё ещё хранила в себе — как уголь под золой. Не потому что надеялась. А потому что иначе бы умерла сама, без цели и надежды.
*********************************
В том месте, где с северной стороны хребта сходились два ручья — один мелкий, вечно шепчущий, второй мутный и ленивый, — стоял лесопункт. Станция №8, как называли её по бумагам, была ничем не примечательна: бараки из промёрзших досок, крыши, засыпанные землёй, гнилые нары внутри и топорная дисциплина с холодным, как сама тайга, лицом. Всё, как везде. Только работали тут дети. Те, кому исполнилось четырнадцать.
Сюда свозили «неблагонадёжных» подростков — тех, кто успел впитать неправильные идеи, кого не доучили перевоспитать в детдоме. Среди них была и Наташа. Ей исполнилось пятнадцать, и теперь она уже не просто «дочь врага народа», а полноценная единица труда. Бумага шла за бумагой: учёт, личное дело, характеристика, срок. Таких, как она, этапировали ночью. Без криков, без света — так, будто они не люди, а отбросы, которые стыдно показывать днём.
В лесопункте она не говорила ни с кем. За эти два года Наташа научилась молчать. Не потому что хотела казаться сильной — просто язык, казалось, стал лишним. Она могла срубить ствол, расчистить тропу, распилить шест, перенести вязанку. Могла стоять под дождём часами, пока не обратят внимание, что она без куртки. Могла не плакать, когда её толкали в грязь или обзывали «щенком шпиона».
Она была маленькой, сухой, с лицом, в котором ещё угадывалась детская округлость. Но глаза были взрослыми. Мутно-зелёными, почти выцветшими. Глаза, в которых отражалась вся тайга, со всем её холодом, пустотой и болью.
Отец снился ей редко. Иногда — в детдоме. Потом сны ушли. Осталось только имя, запечатлённое где-то в затылке: Григорий Семёнович Петров. Когда кто-то называл её фамилию, она вздрагивала, как от удара. Больше всего на свете она боялась, что когда-нибудь кто-нибудь скажет это имя при всех — и тогда всё разрушится, снова.
Весной пришли слухи. Охрана говорила шёпотом: где-то в районе моста — беглые. Несколько человек прорвались через овраги, ушли в лес, по ним прочёсывают местность. Говорили, один из них — бывший фронтовик. Пленный. Был под Иркутском, потом исчез. Имя никто не знал, только то, что «жёсткий, не сдаётся». Наташа слушала, не подавая виду. Но с каждым днём в ней росло ощущение, будто кто-то идёт. Не мираж, не надежда. Просто тень. Шаг, почти слышный, где-то за плечом.
В один из дней они заготавливали бревно вдоль ручья, в стороне от лагеря. Работали вдвоём — она и мальчишка лет двенадцати, с опухшим лицом. Конвойный дремал у сосны. Наташа тащила шест к штабелю, оступилась, упала. Конвоир подскочил, схватил её за ворот, пнул под рёбра. Мальчишка замер. Она не закричала Так проходили рабочие будни.
************************
Они нашли полуразвалившийся балаган в старой еловой залежи, судя по всему, оставшийся после лесозаготовителей лет десять назад. Сырость в нём стояла такая, будто дерево не гнило, а дышало плесенью. Крыша осыпалась мхом, доски почернели от времени и снега. Но это всё равно было лучше, чем ночь под открытым небом.
Курт первым делом выгреб из углов труху, подмёл лапником пол, подвесил на прогнившую перекладину котелок.. Та самая ржавая банка, из которой они уже варили рогоз, мох, немного щавеля. Свой котелок снятый с костра охотников они утопили случайно в реке. Остатки соли он носил в банке из-под крема для обуви, завернув в газетную вырезку. Щепоть — и похлёбка переставала быть болотной жижей. Хотя бы на вкус.
Сумерки в тайге не падали — они просачивались. Сначала казалось, что просто стало тише, потом лес начинал тускнеть, как лампа, теряя цвет. Листья переставали шелестеть, воздух тяжёлел. Холод подкрадывался снизу, из корней. Всё вокруг как будто задерживало дыхание.
Григорий сидел на корточках, осторожно мешая палкой жидкость. Курт рядом нарезал мокрый рогоз, аккуратно выкладывал куски на кедровую доску, подсушивал у костра. Мозалёв растянулся на старом плаще, закутав голову. Не спал, но лежал без движения, будто не желая больше участвовать в разговорах. В нём накапливалась тишина — плотная, как ком.
Слепень — чуть в стороне. Он жевал ободранную ветку, сдирая кору зубами, как зверь. Плечи у него дёргались в такт дыханию. Он был неустойчив — не телом, разумом.
— Завтра не двинемся, — сказал Петров, бросив сучок в огонь. — Смысл себя гнать? Ноги как ватные.
Курт кивнул: — Я и сам еле ползу. Судороги ночью. С утра думал, не встану.
— Не поспорю, — пробурчал Мозалёв из-под плаща. — Тайга спешки не прощает. Тут даже смерть приходит как то медленно. У меня вся рожа уже от почесывания слезал. Скоро скулы будет видать насквозь.
— Мы все здесь чужие, — Петров смотрел в огонь. — И ты, и я, и он, — кивнул на Курта, — и вон тот. Особенно он.
Слепень не поднял головы: — А я, может, тут с детства. У нас под Ульяновском тоже леса. Скот прятали в болотах. Я тайгу на зуб знаю. Сюда давно перебрался. А вы книжки читали, вот и всё.
— Только что-то твои знания еды повкусней не прибавляют, — отозвался Виктор. — А комары — всё те же.
Курт тем временем разлил похлёбку по остаткам найденных жестянок от консервных банок. Каждый пил из своей. Слепень вырезал на своей три полоски — будто когти. Мозалёв рисовал иголкой вмятины превращая их в нацарапанную картину. Хоть что-то, чтобы напомнить себе, что он ещё человек.
Ели молча. Горячее варево обжигало губы, но наполняло живот тёплой тяжестью. Не вкус — просто отсутствие голода. Петров смотрел, как пар поднимается от крышки, исчезает в сумраке.
— А как думаешь, — сказал Курт, — люди нам ещё встретятся? Не охрана, не такие, как мы. А нормальные.
Петров повёл плечом: — Чем дольше не видишь людей, тем легче о них думать. А встретишь — и понимаешь: зря надеялся.
— Ты это про кого?
— Про себя.
Молчание. Ветви скрипели где-то в стороне. Филин ухнул — глухо, будто из-под земли. Тайга слушала.
— Может, не к мосту надо, — тихо проговорил Мозалёв, — а к какому-то краю. Просто лечь и всё.
— Ляжешь — сожрут, — сказал Слепень. — Тут рядом такие бродят. Мясо с ног снимали. Тихо, без визга. Тайга и без тебя заполнена. Ты думал соорудившая тут поживешь, подождешь, когда в стране станет лучше… ан нет дружок. Ждать тебе до ишачьей пасхи придется…Лучше бежать и бежать куда-нибудь, да хоть в Рио де Жанейро лишь бы подальше!
— Ты всё про мясо...
— А что? — пожал плечами Слепень. — В лесу всё честно. Или ты, или тебя. Власть хотя бы врёт. Тайга — нет.
Петров молчал. Он смотрел в огонь. Только костёр жил. Он не задавал вопросов. Он просто был — теплым, хрупким, как человек, которого уже не ждали, но который всё равно пришёл. Он вспоминал часто о дочери, о том как соскучился по ней. С женой особого ладу не было, но дочь. Она была ему всем…До того как его решили стереть из этого мира, сгорбить и уничтожить в лагерной беспросветной тяжелой жизни.
********
Балаган, в котором они устроили привал, был скорее призраком укрытия, чем убежищем. Когда-то, лет десять назад, здесь явно стояли временные хозпостройки — врезанные в косогор полуземлянки, срубленные наспех, чтобы укрыться от весенней слякоти или зимнего снега. Такую рубят буряты и тунгусы, когда гонят скот через тайгу или уходят в охоту на месяц — поваленные деревья внахлёст, крыша из мха и коры, иногда — с подложкой из лиственничных досок, если время было. В углу старого балагана ещё стояла вбитая в землю слюдяная банка из-под рыбы — видимо, кто-то когда-то кипятил в ней воду.
Когда Курт вычистил углы, а Слепень укрепил крытую часть несколькими жердями и набросал свежей хвои, балаган снова стал похож на жилище. Пахло прелью, гнилью и старой смолой. Внутри было чуть теплее, чем снаружи — не уютно, но терпимо.
— Эти балаганы, между прочим, — заговорил Мозалёв, глядя, как искры костра выбегают в щели, — традиционно буряты рубят. Ну, и тунгусы. Они в них ночуют, когда к зиме оленей перегоняют. Или охотятся. Особо в такой не разживёшься, конечно. Но если набросать камыша, или сено — тепло держит. А главное — их в лесу никто не видит.
Он говорил тихо, почти шёпотом, не поднимаясь. Голос его звучал хрипло, но по-своему умиротворяюще — как бывает у людей, которые многое знают, но больше не торопятся делиться.
— А ты чего, профессор, всё знаешь? — буркнул Слепень, полулёжа у входа. — Где тебя носило, что ты и про балаганы в курсе?
— Про всё знаю понемногу. Это же философия, Аркадий. Мир вообще штука связная. Нить здесь оборвёшь — в другом месте начнёт тваливатся.
— Нить у тебя в голове, — отозвался Слепень, но без злобы. Он всё ещё сосал запекшуюся шкурку, которую держал в кулаке — сам делал из бересты с солью, против вони и голода.
Ночь сгустилась внезапно. Костёр под балаганом потрескивал тихо, как будто боялся кого-то потревожить. Звёзды над верхушками кедров почти не горели — их закрыл тонкий, светящийся изнутри дым, ползущий от земли, от прелого мха, от тёплой ещё земли. Курт дремал, свернувшись на боку, прижав к себе холщовую сумку. Григорий не спал. Он сидел, опершись спиной о бревно, вглядываясь в полутьму, будто пытался увидеть в ней ответ.
А потом… что-то сдвинулось. В лесу. Не шаг. Не треск. Что-то другое. Глухой, тяжёлый, волокущий звук. Будто кто-то тащил по мху мешок с мясом. Григорий замер. Через пару секунд — ещё один шорох. И снова тишина. Слишком правильная.
Он поднял взгляд на вход — Слепень тоже еще не спал. Его рука лежала на рукояти ножа, пальцы едва подрагивали.
— Слышал?
Слепень кивнул, не глядя.
— Не кабан. Тяжело. Кабан щёлкает ветками. А тут — волокут. Что-то. Или кого-то.
Курт открыл глаза, приподнялся.
— Что такое?
— Тихо, — бросил Петров. — Слушай.
Снова — щёлк. Снова — будто когти по древесной коре. Очень медленно. Словно кто-то обнюхивал упавшее дерево.
— Зверь? — прошептал Курт.
Мозалёв тоже поднялся, сел. Лицо у него стало белым, губы чуть дрожали.
— Это не зверь, — сказал он почти беззвучно. — Зверь двигается иначе. Зверь не ждёт. Это... существо. Оно знает, что мы здесь. Оно слушает нас, как мы его.
Пауза. Снова тишина. Ни совы, ни мышей. Даже комары будто исчезли.
Григорий поднялся, взял с пола палку, к которой был привязан обломок железа — его самодельное копьё.
— Наружу не выходим, — сказал он глухо. — Кто бы это ни был, мы — не охотники.
— Мы еда, — бросил Слепень, и усмехнулся.
Минут десять они сидели, прислушиваясь. Потом — снова: шорох. Как будто что-то пробежало по крыше. Затем — короткий, рваный выдох. И тишина.
— Я слышал про таких, — проговорил вдруг Виктор, глядя в пол. — В глухих улусах говорят, есть лесные. Без рода, без языка. Полулюди. Их в голодные годы не дбили — и они ушли. Живут на болотах. Питаются тем, что поймают. Говорят, если услышал дыхание — уже поздно бежать.
— Завязывай, профессор, — сказал Петров, — или рот заткну. Это просто зверь. Или волк, может. Или медведь старый. Унюхал соль. У нас её почти нет, но зверь за сто вёрст чует щепоть.
— Давайте отгоним огнем? — пробормотал Курт.
Но звук не повторился. Ночь была долгой. Все, кроме Григория, задремали, уткнувшись в углы балагана, но он сидел, не отрывая взгляда от проёма, где темнота казалась чуть-чуть плотнее, чем обычно.
И когда в предрассветной дымке сквозь деревья хлынул первый бледный свет, Петров наконец позволил себе выдохнуть. А лес — выдохнул в ответ. Будто всё это ему казалось... или нет.
**************************
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ В ЗВУКЕ <<<< ЖМИ СЮДА
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ В ТЕКСТЕ <<<< ЖМИ СЮДА
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.