Издревле берега таежной реки Туры принадлежали вогулам, нехристям, шаманам и охотникам. Жили они мирно, в согласии с тайгой и рекой, и озерами, и даже самыми мелкими бочажинками. Чтили законы таежных духов и благодарили их за богатства: рыбу, дичину, ягоды, грибы и целебные травы, коих водилось по берегам Туры в несметных количествах.
Духи были к вогулам благосклонны, не обижали покорный им народ, почем зря не губили, потому и процветали люди, плодились и размножались, искренне считая землю свою воистину райским местом на земле, круглой, как колесо и плоской, как лунный лик. Да, плоской была земля, и чтобы не стекали с нее воды рек, самый главный бог Нум-Торум огородил землю стеной гор, высоких, суровых и непроходимых, чтобы сохранить свои владения и уберечь от злых шайтанов, рыскающих по безвременным весям в поисках добычи.
И здесь, в раю, повезло родиться людям. Всего вдоволь, всего достаточно. Хотал-эква, богиня солнца, подарила народу жаркое лето для веселья. А злой Куль-отыр, властитель подземного мира, каждый год насылает на людей суровую зиму. Не для смерти. Для раздумий. Как ни зол и страшен был Куль-отыр, а это он достал Землю со дна великого ледяного океана. Надо об этом помнить всегда: Куль-отыр непобедим, всемогущ и бессмертен, так же, как Нум-Торум и сын его Полум-Торум, владеющий всей рыбами и зверями доброй земли.
Так думали маленькие манси. Они вовсе не знали, что их дух уже стар и слеп. Проморгал Нум-Торум главное зло, убившее его: гостей из неведомой страны, что лежала далеко за пределами огороженных горами счастливых земель, за пределами добра и зла. Пришельцы были огромны ростом, беловолосы и имели железные колья и хищные нравы. И звали их руссами.
Они татью пробрались за высокие горы, осели на благодатном берегу быстрой Туры, оглянулись вокруг и сразились с самой тайгой, не побоявшись духов урмана и диких зверей. Вздыбилась Тура, взвилась страшными пожарами тайга, заревели дикие звери, приняли свой последний бой, взывая к помощи древнего Мир-суснэ-хума, небесного надзирателя.
Поздно. Бог руссов победил старого бога манси и изгнал его из этих мест далеко на север, к неизведанным ледяным водам, к самому краю вселенной. И манси, оплакивая свою горькую участь, проклиная несчастную судьбу свою, ушли за поруганным Нум-Торумом, чтобы разделить с ним тяжкую долю на веки вечные, на тысячи лет, навсегда, на Север, туда, где бог руссов не появится никогда. А если и появится, то в самом конце времен.
А русские плотно заселяли благодатные свободные земли: рубили тайгу и складывали порубленное в крепкие дома. И возводили храмы свои, и поля засевали хлебом своим. И били зверье без счету, потому что, счету зверям не знали. И радовались новой жизни, потому что старая их жизнь называлась каторгой, и сами они были рабами этой каторги, неуемными, непокорными, нежеланными детьми неласковой своей Родины, с давних времен не жалующей все непокорное и неуемное. С тех пор и приняла их другая Родина — могучий Урал, до поры прятавший свои богатства за высокой и длинной стеной великих Уральских гор, ныне разделивших российскую карту надвое, Европу и Азию, восток и запад, начало и конец.
***
— Батюшка, да как же так? Ужель в святцах другого имени не нашлось?
Христя и на колени бы пала, и руки в отчаянии заломила, да только не смогла — дитя руки отяжелило и волю им не давало. Батюшка торопился к обеду: нынче попадья обещалась зажарить гуся, начиненного кашей. На такие дела она была мастерица, и отец Антоний старался Бога не гневить: мастерицей попадья была отменной, но и занозой слыла выдающейся. Часа не проходило без грубого окрика: все-то ей не нравилось: и приход бедноват, и народ на дары раскошелиться не спешит, и отец Антоний глуп и неудачлив в делах, и то, и се, не так, да не этак!
Редко выдастся хорошая, тихая минута семейного счастья. Вот если сынок письмецо из самого Екатеринбурга черкнет, умница и послушный отрок, матери любимец — матушку Ефросинью не узнать. Мягонькая станет и податливая, как самая лучшая супруга, Богом завещанная и по Божьим законам живущая, мужа почитающая и «да убоящеяся».
— День-то какой сегодня светлый, батюшка? — скажет. — Ныне поститься не надо, правда?
— Истинная правда, голубонька моя, — ответит ей отец Антоний.
— Дак я гусенка изжарю, как ты любишь, да кашей начиню, а?
— А чего же не изжарить, коли благодать такая на нас снизошла? Почитай, три месяца от Семушки писем не было, — поглаживает бороду отец Антоний.
Матушка уж вильнула объемным станом своим и скрылась в птичнике, а батюшка в самом прекрасном расположении духа на службу отправился в свой приход. Храм новый, венец к венцу, и маковки, словно яички крашеные.
Дел немного. Но дела не терпели отлагательств. Надо было покрестить младенца, да отпеть новопреставленного. За обряд положено щедро одаривать скромного батюшку. И батюшка шибко надеялся на дары: на ярмарке в Верхотурске присмотрел он для попадьи буски из яшмы. Хотел задобрить сварливую матушку скромным подарочком, а потому готов был всячески расстараться для прихожан!
За свершение обряда крещения младенца мамаша, молодая, сочная бабенка, принесла пяток печеных яичек, да пяток шенежек дорожных, из ржаной муки, постных, да пресных, что просвира! Ни маслица на елей не пожаловала, ни винца, ни монеты! Плакали мечты отца Антония о бусах из яшмы. А он уж и обещания попадье раздал, и радовался блеску ее глаз, и был авансом обласкан и обихожен. И гусь — опять же!
Расстроившись, согрешил Антоний. Тоже ведь, живой человек. Нарек младенчика безвинного старинным именем Калисфения, с таким сердцем, что и пером не описать. Бабенка ойкнула и часто-часто заморгала. Это пишется так: Калисфения. А ей самое непотребное послышалось: Калисвинья! И не только ей — прихожане, услышав имя, зашушукались, захихикали, заулыбались язвительно.
Муж Христи, Лука Соколов, налился краснотой и застыл столбом. Не сан батюшкин, дак, наверно, сбегал бы к ограде, выбрал бы батог потяжелее, да огрел отца Антония по могучей, с продольными валиками наросшего сала спине.
Но мужик сдержался. Помнил себя — место чистое, намоленное, храм Божий, люди вокруг перешептываются и посмеиваются. Жену в охапку сгреб и поклон батюшке отвесил. А между тем зубы показал и шепнул:
— Благодарствую, отец. Только ты в тайгу топерича гулять опасайся. Места глухие, буреломные. Вдруг ножки свои белые сломаешь. Или, не дай Боже, шейку свою нежную.
Повернулся, охальник, и ушел, отца Антония в полном расстройстве чувств оставив. . .
. . . ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ>>
