Записка статского советника Осипа Викентьевича Грабе-Горского
Участвуя в войнах против французов 1805, 1806, 1807, 1812-1814-го годов, я был во многих сражениях и могу похвалиться заслугами. В отечественную войну сначала я находился в корпусе графа Витгенштейна, защищавшего дорогу к Петербургу. 12-го октября 1812-го года, в сражении под Малоярославцем, я командовал конно-артиллерийской № 7 ротой, из орудий которой тогда был убит дивизионный генерал Дельзон, пораженный вдруг двумя ядрами.
19 апреля 1813-го года, в сражении близ деревни Риппах, убил я маршала Бессьера. После Бауценского дела, 10-го мая, в упорной битве под Рейхенбахом, когда сам Наполеон всем распоряжался, громил из 30 орудий и посылал конницу в атаку на мою батарею, я, сняв ее и заезжая во фланг его войскам, разил их из той же, бывшей под командой моей, конной роты № 7.
В этом сражении из орудий моих убиты еще три генерала, и два из них одним ядром: то были любимец Наполеона Дюрок и генерал Кирхнер. 4-го октября, во время Лейпцигского сражения, я с моей ротой и присланными ко мне Императором Александром на помощь лейб-казаками, имел счастье охранять государя моего от опасности, ему угрожавшей, и при этом, маршалу Латур-Мобуру оторвало ногу ядром из моих орудий.
2-го февраля 1814 года, при взятии штурмом Суассона, я, с двумя ротами егерей, выбил ворота и первый взошел на стену. Хотя я встречен был колонной, которую вел на меня суассонский комендант, но залпом моих егерей комендант был убит и очищена была дорога нашим войскам, которые и овладели Суассоном.
Не говорю о других сражениях, в которых я участвовал. Скажу только, что я вынес из них много ран.
Тягчайшие, по последствиям, вдруг четыре, получил я 20 июля 1812-го года, в сражении близ местечка Белое. Когда я, наклоняясь над орудием, наводил его, в это время над моей головой и спиной, очень близко, пролетело неприятельское ядро и контузило меня столь сильно, что произвело страшное сотрясение в голове, в груди и во всем теле моем.
Я падал, и в то же мгновение три ружейных пули поразили меня: одна попала в правую руку и разбила кость навылет; другая в левую ногу, ниже колена, и повредила кость, также навылет; третья в правую ногу, навылет же, разбила мышцы и кость, отчего свело правую ногу. Эти три раны, из которых вмиг обильно пролилась кровь, спасли меня от смерти; потому что от контузии ядром у меня вспухли затылок, голова, шея и спина, почерневшие как уголь, и это грозило мне верною смертью.
В скором времени от контузии у меня произошло 18 ран, которые гнили четыре с половиной года; а сильнейшее потрясение внутренних органов породило расстройство их, разные периодические и хронические болезни.
Из этих болезней самая ужасная - трепетание сердца, бывающее у меня при каждом нечаянном случае: огорчении, испуге, простуде. Во время припадков у меня вступает кровь в голову, и я прихожу в наркотическое состояние или столбняк, до того, что не в состоянии ничего правильно видеть, ни о чем рассуждать: тогда я инстинктивно, машинально следую первой представившейся мне мысли.
Это было главной причиной, по которой я принужден был оставить военную службу, о которой потом долго проливал слезы.
Определившись вице-губернатором на Кавказе, я несколько лет пользовался Кавказскими минеральными водами и получил было значительное облегчение. Но в 1822-м году, по несправедливому действию разных лиц министерства финансов, встретились неприятности и огорчения по службе. Он возобновили во мне со всей жестокостью припадки биения сердца, наркотизм и столбняк головы.
В 1825-м году, в исходе ноября, по случаю смерти незабвенного Императора Александра 1-го, наряжена была, для приготовления похорон, "печальная комиссия", под председательством князя Алексея Борисовича Куракина. В эту комиссию я был назначен членом, получал три дня сряду приглашения, но, по приключавшимся припадкам, никуда не выходил из дома.
Наконец, получив 13-го декабря еще записку и чувствуя себя лучше, я решился 14-го числа явиться в Зимний дворец, в комиссию. Надев мундир и повязав траур, я отправился туда. Входя во дворец, я встретил на лестнице герцога Александра Вюртембергского, с начальником его штаба, Воронцовым (?), который, увидев на мне траур, остановился и спросил: куда я в таком виде иду? Приведенный таким вопросом в недоумение, я отвечал, что "приехал в печальную комиссию, по требованию князя Куракина".
Герцог сказал мне: "Вероятно, вы не знаете, что великий князь Михаил Павлович возвратился из Варшавы и привез отречение от престола его императорского высочества цесаревича великого князя Константина Павловича, и что на престол вступил великий князь Николай Павлович; теперь все одеты в парадные мундиры и присягают Государю Николаю Павловичу, а похоронной комиссии сегодня нет".
Поблагодарив герцога за такое внимание и остережение, я возвратился назад и проводил его светлость до подъезда. Он сел с Воронцовым в карету и уехал.
По выходе из дворца, я встретил отставного подполковника, фамилии которого не помню; знаю только, что она немецкая и что он в 1817 й 1818-м годах был полицеймейстером в Орле (?). С ним вместе я пошел от дворца по бульвару. Приблизившись к Сенатской площади, мы услышали крик толпы, находившейся у Сената, близ монумента императора Петра Великого. Толпы повторяли, раз за разом крик: "Ура, Константин!".
Мне и в голову не приходило, чтобы тут был какой-либо злой умысел, тем более что ни о чем подобном, даже намеками, я ни от кого не слыхал; и, имея в свежей памяти происшествие, бывшее в Семеновском полку, по случаю неудовольствия солдат против полковника Шварца, думал, что и этот крик был, вероятно, такой же сумятицей нижних чинов. Это мнение я передал шедшему со мной подполковнику, который думал также, и мы оба пошли по бульвару далее, ближе к толпе.
Тогда эту толпу уже обступило множество всякого звания людей, и туда же, со всех сторон бежал народ, с поленьями в руках. По пути, встречавшиеся с нами и возвращавшиеся от толпы, сказали нам, что произносящие крик: "Ура, Константин!", уверяют, будто они, по долгу присяги, данной государю Константину, остаются ему верными и собираются идти на освобождение его; будто бы государя Константина, при возвращении из Варшавы в Петербург, взяли близ Нарвы под арест и куда-то увезли.
Сказывали нам, что толпа произносила и другие дерзко выдуманные слова, уловлявшие многих в сети лжи и обмана.
Эти неожиданные вести, при болезненном состоянии моем, так поразили меня, что мгновенно возобновился припадок мой: сердце мое билось и трепетало, кровь бросилась в голову, я пришел в совершенное остолбенение и не в силах был ни на чем остановить мыслей моих, кроме поразившего меня предмета.
В этом положении, когда мы подошли к памятнику Петра Великого, я бросился было к толпе, чтобы лично спросить кого-нибудь о толках; но товарищ мой, подполковник, как ангел-хранитель, схватил меня сзади за фалды сюртука, и образумил меня, сказав: "Что вы делаете, вас могут заподозрить, и тогда Бог знает, что может произойти". Я опомнился и остановился; но, видя, что многие подходят к толпе, спрашивают и отходят, не переставал желать сделать то же самое.
Мне казалось, что меня, вернейшего подданного, которого вся душа и сердце преданы Царю и Отечеству, никто не станет подозревать в соучастии с людьми, мне вовсе неизвестными; а если бы и заподозрили, то надобно заподозрить всех, которые к толпе подходили из одного любопытства. При том же, я все еще не мог убедить себя, чтобы в России могли крыться какие-либо злые умыслы, и в голове моей бродила прежняя догадка, что беспорядки происходят подобные тому, какие были в Семеновском полку.
Поэтому мне чрезвычайно хотелось узнать "кто тут были зачинщики, чего сии хотят и какую цель имеют". Об этом я хотел сказать прежде товарищу моему; но его уже не было со мной: вероятно, он был оттерт народом.
Между тем народ, собираясь более и более, начал друг друга теснить ближе к толпе, и я невольно очутился возле самого фронта этой толпы, которая построена была в каре.
Воспользовавшись этим, я спросил у флангового унтер-офицера, для чего они кричат "Ура, Константин", тогда как Константин Павлович отрекся от престола и на престол взошел великий князь Николай Павлович, которому уже все присягают. Но унтер-офицер повторил молву, слышанную мною прежде, на счет цесаревича Константина Павловича.
В это время подбежал ко мне офицер, который, как после открылось, был князь Щепин-Ростовский, в самом нетрезвом виде, и ударил меня шпагой в бок столь сильно, что проколол на мне ватный сюртук и мундир до ребра, говоря: "зачем ты здесь, изменник, и обманываешь наших солдат?!".
Придя в замешательство, я не успел еще отвечать, как он, замахнулся нанести мне другой удар. В это мгновение проходил тут адъютант герцога Вюртембергского, Александр Бестужев, который знал меня, потому что однажды, быв дежурным, докладывал обо мне герцогу, когда я являлся к его светлости с сыном моим и просил о принятии его в Институт Инженеров путей сообщения.
Бестужев успел схватить Щепина-Ростовского за руку и что-то сказал ему на ухо. После того Щепин-Ростовский, обняв меня одной рукою, произнес вежливо: "извините меня, я вас не знал!". Тогда только опомнился я и понял, что нахожусь в неприличном месте.
Стараясь выйти безвредно, я показывал вид, что не спешу удалиться; ибо в противном случае могли выстрелить мне в спину или всадить в меня штык.
Поэтому я потихоньку проходил мимо фронта и, дойдя до фланга, бросился в народ и скрылся. Пройдя к Исаакиевскому мосту и на бульвар, а с бульвара через площадь к Гороховой улице, я остановился на углу дома губернских присутственных мест. Отсюда я видел, как собиралась у дворца гвардия и как она отправилась против толпы на Сенатскую площадь. Впереди гвардии шел полицеймейстер Чихачев, с драгунами, и очищал для неё место.
Когда Чихачев проходил мимо дома, где я стоял, я подбежал к нему, как к знакомому, желая рассказать виденное мною в толпе; но он отвечал, что "ему на походе некогда меня слушать и, говоря, что сам Государь едет перед гвардией, просил меня посторониться". Вскоре подошла гвардия, и впереди ехал, возле тротуара, граф Милорадович.
Некогда, во время войны, я служил под начальством его, а в Петербурге часто бывал у него и пользовался его благосклонностью. Поэтому я приблизился к нему и, идя возле его лошади, рассказал, что "я был у толпы, подвергался опасности лишиться жизни и только посредством притворства вышел оттуда невредим; но кто у них главное лицо, я не мог узнать".
Граф на это отвечал мне: "У них никого нет главного; они все большие; они шалят, они обмануты; они, несчастные, в заблуждении; их надобно вразумить, я сам поеду к ним". Сказав это, он дал шпоры лошади и поскакал; а я, возвратясь от него, пошел в Дом присутственных мест (здесь дом Фитингофа) и смотрел в окно из канцелярии. Услышав же выстрелы, я отправился на свою квартиру.
По приходе, в доме нашел я, что чернью растасканы бывшие на дворе дрова. Отобедав и уснув часов до 7-ми, после того, в 9-м часу, я отправился, из любопытства посмотреть на Адмиралтейскую площадь. Там расположены были на ночь войска. Везде обошел я и в 10-м часу воротился домой.
Наслышавшись толков в счет буйства черни, я, в 11 часов, идя спать, приказал "подать пистолет", и как не было у меня ни кремня, ни пороха, ни пули, то послал человека в мелочную лавочку. Там достали кремень, но такой негодный, что никак нельзя было ввернуть его крепко в курок. Пороху, с чайную ложку, принесла мне горничная девка, у которой он находился потому, что она, по простонародному обычаю, лечилась им от какой-то болезни. Этот порох я и всыпал в пистолет.
По неимению же пули, я срезал с сукна таможенную свинцовую пломбу и, вложив ее в дуло пистолета, хотел прибить шомполом; но дуло было узко, и пломба, пройдя не более, как вершка на два, остановилась. К довершению этих неудач, кремень выпал из курка и куда-то укатился. С досады, я бросил пистолет под подушку и сам уложился спать.
К утру, с 14-го на 15-е декабря, часу в четвертом или пятом, вдруг будят меня и сказывают, что "приехал полицеймейстер Чихачев, с частным приставом, драгунами, жандармами и казаками, которые окружили мою квартиру". Когда я вышел из спальни, он объявил, что "меня, по какой-то неизвестной ему причине, требует к себе обер-полицмейстер Шульгин".
Тогда я подумал, что хотят узнать у меня, кого и что я видел в толпе на Сенатской площади; подумал еще, что обер-полицеймейстеру, вероятно, поручил это граф Милорадович, о ране которого еще никто мне не сказывал. Приехав с Чихачевым к Шульгину, я услышал, что "меня требует Государь". Мы тотчас отправились в Зимний дворец, и там дежурный генерал-адъютант доложил Его Величеству о нашем приезде.
Вскоре Государь вышел и, подойдя ко мне, сказал: "Я вас не знаю, но видывал во дворце; на вас донесли, что вы принадлежите к обществу злоумышленников и были вместе с ними на площади; мне неприятно, что я должен поступить с вами, как требуют обстоятельства; но вы должны перенести терпеливо и сознаться во всем, показать истинную правду и тогда надеяться на мое милосердие".
Из этих слов Государя, я в первый раз услышал о злоумышленном обществе и, быв поражён до глубины души и сердца, пришел в испуг, от которого, в одно мгновение, припадок болезни моей возобновился.
Не имея никакого умысла, не зная даже в чем состояло злоумышление, я помнил только последние слова Монарха "перенести терпеливо и показать истинную правду, и тогда надеяться на его милосердие". Я понял слова эти в таком смысле, что мне надобно тотчас отвечать, и я начал было говорить; но Государь, подняв указательный палец правой руки, грозным тоном приказал мне: "молчать!".
Тогда еще более я почувствовал тягостным мое положение, и припадок мой развился до жесточайшей степени: сердце во мне сильно трепетало, кровь давила в голов мозг, я остолбенел, лицо мое пришло в судорожное движение, глаза сделались дикими...
Государь, стоя близко против меня и пристально вглядываясь мне в лицо, приказал "арестовать меня" и удалился в другую комнату.