В детстве она мечтала о какой-нибудь суперспособности. Теперь она ее обрела. И радости это не принесло.
Ей почему-то вспомнились уроки ботаники в школе. Старые тяжелые микроскопы, звон предметных стекол. Увлечешься, завороженная приближением все увеличивающейся картинки, перекрутишь винт — слышишь предательский хруст стекла. Препарат испорчен, биологичка в ярости.
На уроках ботаники она впервые испытала, что это такое — видеть дальше и острее, чем дано природой. Однородная с виду пластинка аккуратно нарезанного зеленого яблока превращалась в зернистое поле, а потом каждое зерно — клетка — открывало в себе целый мир. Увеличивать можно было и дальше, если б микроскоп был электронный. До бесконечности развивать остроту зрения, постигать непостигаемое.
Эта неограниченность восприятия тогда ее завораживала.
Но теперь, когда она внезапно обрела слишком чуткое обоняние, это не казалось благословением, как бесконечное зрение на уроках биологии. Вовсе нет. Потому что мир вокруг, вообще-то, премерзко вонял.
Застарелым потом, грязной одеждой, только что выкуренной сигаретой — в общественном транспорте. Несвежей плотью, тлением, металлом крови — в мясном отделе магазина. Синтетическими нотами, которые без предупреждения принимались сверлить мозг — в парфюмерном бутике. Лежалой мукой, плесенью, сыростью, ванилином — в кондитерской.
В десяти шагах от человека она часто ощущала всю его историю. Если не болезни или жизни, то уж события последних несколько часов могла назвать легко, словно талантливый экстрасенс.
Вот этот не завтракал, выкурил не меньше двух сигарет, залил растворимым кофе. Этот вообще не чистил зубы, сутки или больше назад пил какую-то сивуху, вечером взял шаурму на углу — в ней было слишком много лука; утром щедро полил себя одеколоном.
А вот женщина бальзаковского возраста отчаянно страдает от симптомов климакса. Приливы у нее, потеет страшно. Старается бороться с этой напастью — запаха застарелого пота нет — но волны жара нападают каждые полчаса, не намоешься. Сверху сладкие духи, которые сливаются с ее собственным запахом — в нем чувствуется нота приближающейся старости, тоже сладкая и чуть терпкая. Семья ее изводит или на работе нелады — вчера пила корвалол от нервов, в ее дыхании чувствуется еще и эта сладкая растительная лекарственная нота, чуть фиалковая на вкус, с оттенком солодки…
Все это было невыносимо. Она ловила себя на мысли, что стала невнимательной к словам окружающих. Волна запахов захватывала весь ее ум, не оставляя места другим органам чувств.
Ее обоняние терзали одни и те же духи, которые считались трендовыми, а потому были нанесены едва ли не на каждое женское запястье в городе — невыносимый шлейф удушал какими-то немыслимыми переливами жженой карамели, туберозы и, как ей казалось, гнилого зуба — нишевая парфюмерия, будь она неладна, с ароматами разложения, которые обычный нос ощутит как легкую перчинку, ей раскрывались во всей своей неприглядной и тленной полноте распада.
Отчего это с ней случилось? Ей было известно, что повышенная чувствительность к запахам бывает у беременных. Но она помнила свою беременность двадцать лет назад — все было не так. Она просто не переносила запах мяса и приправ, от любого парфюма болела голова. Чеснок она распознавала всегда и везде — он приобрел характер невыносимой вони, самого неприятного запаха на свете. Через полгода после родов все вернулось в норму.
Теперь же ее обоняние словно выкрутили на максимум, почти до боли в носу. Это как стоять на рок-концерте близко к сцене: через пять минут начинают болеть уши, через десять — вся голова, а потом мозг словно перестраивается, притупляет слух, хотя голова все равно остается ватной. Вот только этой последней стадии чувствительной тупости с ее обонянием, как бывает со слухом на фоне громкой музыки, не происходило. Нюх все время оставался острым и доставлял ей массу страданий.
Когда начало жечь язык, ей вначале показалось, что это очередные фокусы носа. Впервые она ощутила колючки на языке, проходя мимо отдела специй. Острый запах словно превратился в жжение во рту, да так там и остался.
А потом все изменилось. Вот тогда она и поняла, что, возможно, больна.
Она помнит, что это было майское утро, она спешила на работу. Только прошел ливень, и она осторожно ступала по скользкой земле.
Пытаясь обойти большую лужу, она хотела на носочках пройти по грязи и перепрыгнуть воду с радужными переливами. И поняла, что не может стоять на носках. Да и вообще ноги стали какие-то непослушные, будто чужие.
Она поэтому и ходит теперь так медленно и осторожно. Ногам доверия нет. А ведь раньше она не задумывалась об этом. Ей казалось, будто мир стал менее надежным, каким-то шатким и непрочным, скользким и неуверенным. А потому ожидаемо, что ей приходится прилагать больше сил для ходьбы…
Тогда же она поняла вдруг, что почти не чувствует запахов. Повсюду цвела сирень, но это выглядело для нее как безликий новостной сюжет в телевизоре. Потому что не было в носу сладкой лиловой горечи. Да и в автобусе, который всегда был для нее мучением, стало вдруг как-то… тихо. Запахи не рассказывали больше своих историй, не навязывали ей чужого бытового пьянства и неудачных покупок в парфюмерном магазине, они молчали. Громкая, как пощечина, чужая вонь сменилась полным штилем обоняния.
В голове стояла непривычная тишина. И, если бы не страдание от какого-то тумана в черепе, неустойчивости, усталости (откуда бы ей взяться утром, после глубокого сна?), она, наверное, обрадовалась бы.
Но на нее навалилось тупое безразличие. Анализировать свое состояние становилось все труднее с каждым днем, и она просто плыла по течению жизни, выполняла домашнюю и рабочую рутину, удивляясь иногда, как микроскоп ее органов чувств сделал резкую смену от увеличения к размытости и нечеткости.
Все стало без вкуса, без запаха, без радости, без удовольствия и ярких чувств. Только язык по-прежнему жгло.
***
— Да едрит твою, Иваныч, следи за своими пациентами! А то недосчитаешься! Хотя тебе-то что, меньше народу — хоть чай дадут спокойно попить, хы-ы!
Иван Иванович на ходу дожевывал пирожок из местного буфета и оценивал ситуацию перед дверью своего кабинета — еще человек десять, ничего, бывало и хуже… Подхватил под локоток даму среднего возраста, которая проходила в опасной близости от ремонтных работ в поликлинике, отошел вместе с ней подальше — процесс демонтажа потолков был стихийным и неостановимым, с приемом больных рабочие не считались, и бедная женщина, которая явно держала путь к кабинету терапевта, чуть не попала под дождь из штукатурки и нецензурной брани. Рабочий, который окликнул врача, успел выучить, как его зовут, и даже успешно полечить у него давно болящее плечо. А потому считал себя вправе панибратски подшучивать над ним с высоты своей стремянки и прожитых лет.
Женщина все никак не могла приладиться к шагу Иван Иваныча. Тот шел неторопливо, но ощущал, как тяжело его спутница поспевает за ним. Она как-то неуклюже, неуверенно ставила ноги, будто шли они по пересеченной местности, а не по гладкому, до белых дорожек растертому ногами пациентов линолеуму.
Галантно оставив ее возле двери, доктор откланялся и скрылся за дверью, продолжив прием.
Через два часа женщина наконец вошла в кабинет. Доктор уж напрочь забыл о маленьком происшествии в коридоре, отвлекся на горести и тревоги других своих пациентов.
Она запнулась о небольшой порожек. Поковыляла к стулу, плюхнулась на него.
— Не знаю, с чего и начать, доктор. Ходить стало тяжело. Язык жжет. Голова мутная. Я по телевизору рекламу видела, таблетки для питания мозга. Пила. Не помогло ничего. А ходить тяжело. Что язык жжет, я тоже вам не говорила. И голова какая-то мутная-мутная, как в скафандре хожу. И ноги-столбики…
Иван Иваныч оставил печатать анамнез в компьютере и пристально посмотрел на женщину. Нестарая вроде. Совсем нестарая. А говорит, как столетняя бабка, перескакивая с пятого не десятое, возвращаясь к одному и тому же по кругу и тут же забывая…
Иван Иваныч спросил вдруг:
— Голубчик, ты водку пьешь?
— Нет, доктор, нет! Христом Богом, вот как на духу, не пью совсем!
Она не врала. Иван понял это еще до того, как она ответила. Лицо ее было растерянным, но глаза были ясные, смотрели цепко. Она была маленькая, с заостренными ушками, похожая на усталого морщинистого эльфа. Кожа неестественно белая. Нет, не было на ее лице следов возлияний. Он и сам не знал, отчего спросил ее. Растерялся. Хотел найти быстрый ответ на непростой вопрос.
Выписал ей анализы, УЗИ, рентген. Отпустил. Потом, словно вспомнив что-то важное, вернул женщину от порога — она чуть было снова не споткнулась.
— Покажи-ка мне язык, голубчик.
Она показала. Ярко-красный, блестящий, будто лаковый, он контрастировал с ее бледной кожей. Отчего создавалось впечатление потусторонности этой странной женщины, которая вроде бы не пьет, а при этом едва держится на ногах.
Иван Иваныч вздохнул. Анализы придут и подтвердят его диагноз. Нечего ждать — у пациентки глоссит, воспаление языка, какое бывает при дефиците витамина В12. И он нацарапал ей направление в процедурный кабинет, чтоб каждый день делала уколы…
В крови у нее оказались ненормально большие эритроциты, немного снижены лейкоциты и тромбоциты — это был дефицит витамина В12. Вот откуда жжение языка и слабость в ногах. Вот откуда мутная голова — удивительно, как еще не выдала она психоз… Анализ крови на витамин также показал его серьезный дефицит.
Иван Иваныч задумался. Можно отправить пациентку к гематологам, они продолжат курс инъекций цианкобаламина, чтобы восполнить дефицит.
Но «почетная» обязанность искать, откуда все началось и что именно стало причиной, все равно лежит на терапевте. И никуда от нее не деться. Доктор снял трубку телефона и начал договариваться об обследованиях.
К счастью, рак желудка, который часто и тихонько скрывается за неопасным вроде бы фасадом В12-дефицитной анемии, не обнаружился. И все остальные обследования не показали причины недуга. Вот только слизистая желудка была тонкая и слабая. И явно не хватало в нем соляной кислоты, да может, еще фактора Кастла, который нужен для усвоения витамина В12.
А это значило — витамин В12 пациентке Иван Иваныча придется принимать пожизненно.
При многих болезнях, например, сахарном диабете, даже доведенном до кетоацидотической комы, бывает быстрый возврат к исходному состоянию, и человек чувствует себя почти как до болезни — при условии, что получал правильное лечение.
Но при В12-дефиците все иначе. Неврологические осложнения уходят с трудом. У этой пациентки прибавилось сил, прояснилась голова, исчезло жжение в языке. Но признаки поражения нервов в ногах, увы, сохранялись и через полгода, и через год.
Спрашивать ее: «Где ж вы раньше, матушка, были?» — бессмысленное занятие. Иван Иваныч вообще не любил этот вопрос, потому как справедливо полагал, что за этим упреком прячется признание врача в своей неуверенности перед лицом болезни. А то — и в настоящем отчаянии. Многие пациенты, в каком прискорбном душевном и телесном состоянии они ни были, это послание доктора отлично считывают. Теряя к эскулапу остатки уважения.
Где она была, когда началась у нее гиперосмия — повышенная чувствительность к запахам? Ей и в голову не пришло, что с этим нужно идти к врачу. Ведь не даст же ей доктор на рецепт от вонючих трендовых духов или не менее запашистых мужиков в общественном транспорте…
Потом обоняние у женщины пропало. Развился глоссит — да, жжение в языке приносит дискомфорт и является вполне серьезным основанием для обращения к врачу. Но она отчего-то не пошла к доктору. Иван Иваныч догадывался, почему: у нее начались изменения психики. Было трудно принимать решения, думать подолгу одну мысль, делать какие-то обобщения и выводы. В таком состоянии люди становятся вялыми и апатичными, даже ведомыми: вспомнить, к примеру, блокадников, которые в страшную зиму 1942 года ходили на несгибающихся ногах за водой, в булочную, чтобы отоварить карточки — получить кирпичик мокрого, темного, с отрубями и пылью, хлеба. А потом останавливали вдруг свой механический ход, оседали где-нибудь у парадной, словно кончился завод часов жизни, и больше не вставали никогда…
Чувство странного онемения эмоций, внутреннего холода, звенящего безразличия даже к ближайшему будущему, которое описывают все блокадники – это и есть результат дефицита белка и важных витаминов, в том числе и В12-дефицита.
И только понимание, что пациентка Иван Иваныча может совсем обезножеть, заставило ее доплестись до приема доктора. А ведь не проходи доктор тогда по коридору, дожевывая пирожок, могла бы она и не добраться до его приема — остановил бы ее дождь из штукатурки, грубость рабочего, большая очередь в кабинет, да что угодно… И могла бы эта история закончиться а психиатрическом стационаре с острым, к примеру, психозом.
Стало быть, ей повезло, подумал Иван Иванович.
И решил с тех пор повнимательнее оглядывать очередь из своих пациентов в коридоре. Что не раз еще сослужило ему добрую службу.