Ещё раз: что такое «сухотка», - о которой толкует Иван? Это – ни что иное как – чахотка, - туберкулёз.
В русских лечебниках второй половины XVII века туберкулёз назывался «болезнью сухотной», «сухоткой», «скорбью чахотной»."
А при слове «чахотка» кто нам вспоминается, какой писатель? Да, сначала, – Чехов, а потом – Пушкин (а не Ершов). Потому что мы знаем, что это Пушкину была мила чахоточная дева, что это Пушкин находил в ней какую-то своеобразную прелесть, - что именно для него она была вдохновительницей и музой.
Но – не только для него! Пушкин почти всегда опирался на какие-то литературные источники, и этот случай – не исключение. О чахоточной деве как своей музе писал французский поэт Шарль Огюсте́н де Сент-Бёв в своей книге «Жизнь, стихотворения и мысли Жозефа Делорма» (1829), которую Пушкин читал и написал на неё рецензию, опубликованную в «Литературной газете» в 1831 году, номер 32 (том III, 5 июня).
Вот как описывал свою «чахоточную деву» Сент-Бёв (перевод с французского):
«…Она прядет, шьет и ухаживает дома
За старым, слепым и безумным отцом.
..................... раздирающий кашель
Прерывает ее песню, испускает крик со свистом
И извергает кровяные сгустки из ее больной груди.
Я всегда знавал ее задумчивой и строгой;
Ребенком она редко принимала участие
В забавах веселого детства; она уже была рассудительна,
И когда ее маленькие сестры бегали по траве,
Она первая напоминала им о часе,
О том, что пора уже идти домой,
Что она услышала звон колокола,
Что запрещено подходить к каналу,
Пугать в роще ручную лань,
Играя, подбегать слишком близко к птичнику,—
И сестры слушались ее. Скоро ей исполнилось пятнадцать лет,
И ее разум украсился очарованиями более привлекательными:
Прикрытая грудь, ясное чело, на котором почиет спокойствие,
Розовое лицо под прекрасными темными волосами.
Скромные губы со сдержанной улыбкой.
Холодный и трезвый разговор, который, однако, нравится,
Нежный и твердый голос, никогда не дрожащий,
И черные, сходящиеся брови.
Чувство долга рождало в ней важное усердие.
Она держалась рассудительно, выдержанно, не рассеянно;
Она не мечтала, как молодая девушка,
Рассеянно роняющая из рук иглу
И думающая от вчерашнего до завтрашнего бала
О прекрасном незнакомце, пожавшем ей руку.
Никогда не видел никто, чтобы, облокотившись на окно
И позабыв работу, она следила сквозь ветви
Прерывный бег вечерних облаков,
А потом внезапно прятала бы лицо в платок,
Нет, она говорила себе, что счастливое будущее
Внезапно изменилось со смертью отца,
Что она — старшая дочь и потому должна
Принимать деятельное участие в домашних заботах.
Это юное и строгое сердце не знало власти
Тоски, от которой вздыхает и волнуется невинность.
Оно всегда подавляло разнеживающую грусть,
Возникающую бессознательно, очаровательные тревоги
И темные желания, все те смутные волнения,
Этих естественных пособников любви.
Владея вполне собой, она в самые нежные мгновения,
Обнимая свою мать, говорила ей вы.
Приторные комплименты и пылкие фразы
Праздных молодых людей для нее тратились попусту.
Но когда измученное сердце рассказывало ей свое горе,
Ее ясное чело тотчас омрачалось:
Она умела говорить о страданиях, о горькой жизни,
И давала советы, как молодая мать.
Теперь она сама мать и жена,
Но это скорее по рассудку, чем по любви.
Ее мирное счастье умеряется уважением;
Ее муж, уже не молодой, мог бы быть для нее отцом;
Она не знала забвенья первого месяца,
Медового месяца, сияющего только однажды,
И чело ее, и глаза сохранили ото всех
Целомудренные тайны, о которых женщина должна молчать.
Счастливая по-прежнему, она сообразует свою жизнь
С новыми обязанностями... Отрадно видеть ее,
Когда, освободившись от хозяйства, вечером в будни
Часов около шести, не наряжаясь, летом, она выходит погулять
И садится в тени от палящего солнца,
На траву, с своей прекрасной дочкой.
Так текут ее дни с ранних лет,
Как безыменные волны под безоблачным небом,
Медленным, однообразным, но торжественным потоком.
Ибо они знают, что стремятся к вечному берегу…».
Вероятно, Пушкина поразило здесь совпадение характера его Татьяны с характером музы Сент-Бёва. И, если бы мы не знали, что вторая глава «Евгения Онегина» была написана Пушкиным за шесть лет до появления стихотворения Сент-Бёва, то подумали бы, что и это поэт взял у французского автора.
Но вот что он мог взять – так это чахотку этой девы-музы!
«С какой меланхолической прелестию описывает он, например, свою музу!» - восхищается Пушкин. Но тут же и недоволен: "Правда, что сию прелестную картину оканчивает он медицинским описанием чахотки; муза его харкает кровью»…
И вот, он описывает, оттолкнувшись от описания Сент-Бёва, но - лучше, - и без «медицинского описания»:
VI
Как это объяснить? Мне нравится она,
Как, вероятно, вам чахоточная дева
Порою нравится. На смерть осуждена,
Бедняжка клонится без ропота, без гнева.
Улыбка на устах увянувших видна;
Могильной пропасти она не слышит зева;
Играет на лице еще багровый цвет.
Она жива еще сегодня, завтра нет.
У Пушкина чахоточная дева, как и положено (в ту пору) – умирает. У Сент-Бёва она, - несмотря на последнюю стадию туберкулёза (кровохарканье), - живёт, выходит замуж…
У нашей Царь-Девицы нет, вроде, чахотки, - она только подозревается Иваном. Для чего? Думаю, для того, чтобы Пушкину здесь обозначить свой след, и сказать, что Царь-Девица – это его муза. Да, я помню свои утверждения о том, что в Царь-Девице есть и Елизавета Петровна (более всего), и Наталья Николаевна, и Мадонна Рафаэля, и православная Мария-Богоматерь.
Я даже скажу, что в ней можно увидеть отчасти и барышню Зизи Вульф из Тригорского, мастерски делавшую жжёнку и имевшую в 15 лет такую же тонкую талию, какая была и у 25-летнего Пушкина.
Так всех их в отношении Пушкина и может вместить одно короткое, но бесконечно ёмкое слово – Муза. Они все – в большей или меньшей, высшей или низшей степени, - музы поэта.
Именно для того, чтобы мы догадались, что это – муза его, - Пушкин и вставил в сказку эту «сухотку», сделав свою Царь-Девицу совсем нетипичной для русского фольклора. «Чахотка» да ещё и «пятнадцать лет» отсылают нас прямо к музе Сент-Бёва, - которую Пушкин отметил в рецензии 1831 года, и которая превратилась в его музу в стихотворении «Осень» 1833 года. Правда, напечатано это стихотворение будет только в посмертном издании пушкинских произведений, в 1841 году. Но когда Пушкина останавливали такие мелочи? Он всегда знал, что рано или поздно, мы прочтём у него – всё!
Продолжение: