Когда на горизонте возникал КВ-2, бой замолкал. Этот танк не сражался — он выносил приговор. Башня высотой с дом, пушка, способная обрушить блиндаж одним выстрелом, и броня, которую в 1941 году не брало ни одно штатное немецкое орудие. В нём было что-то архаичное, как будто гигант из Первой мировой внезапно оказался в новой войне. Его появление в бою превращалось в событие: союзники облегчённо вздыхали, враги вызывали Flak. Но за устрашающим силуэтом скрывалась старая правда всех военных машин: уверенность и уязвимость — две стороны одной брони.
Его предшественник — КВ-1 — уже доказал в Финляндии, что пехотная артиллерия бессильна против тяжёлой брони. Но именно в штурме дотов линии Маннергейма Красная армия столкнулась с задачей, к которой не была готова: нужны были не просто защищённые танки, а машины, способные методично крушить железобетон. Так в январе 1940-го и появился "КВ с большой башней" — эксперимент в духе форсажа войны. На шасси тяжёлого танка водрузили 152-мм гаубицу М-10Т, позаимствованную у полевой артиллерии, и обернули её броней. Всё остальное — компромисс между возможным и необходимым.
Он весил более пятидесяти тонн и возвышался над полем боя, словно подвижная крепость. Но башня весом в несколько тонн перегружала погон, а электроприводы не справлялись с её разворотом при малейшем уклоне. Танк мог вести огонь только с места, при этом каждый выстрел 40-килограммовой осколочно-фугасной гранатой отдавался в бронекорпус, как удар кувалдой. Часто заклинивало башню, иногда — срывались узлы трансмиссии. Шасси и без того работало на пределе: перегревались фрикционы, срывались зубья у редукторов. Командование надеялось на эффект, а не на ресурс — и КВ-2 приносил эффект. Но ценой высокой аварийности, чудовищного расхода топлива и неповоротливости, за которую приходилось платить экипажам.
Внутри всё было тесно, жарко и гулко — шесть человек, огромная гаубица, боекомплект в сорок снарядов и ничтожное количество пространства. Раздельно-гильзовое заряжание означало, что каждый выстрел требовал от заряжающих поочерёдно укладывать в казённик сначала снаряд массой около 40 килограммов, затем гильзу с метательным зарядом — в боевой обстановке это превращалось в тяжёлую акробатику. Командир терял обзор в громоздкой башне, механик-водитель видел мир через узкую щель триплекса. Радиосвязь была, но шум двигателя и перегрузка систем часто превращали её в фикцию. Обзорность оценивалась как неудовлетворительная даже по меркам 1940 года. Оборотной стороной монолитной брони стала слепота: КВ-2 не чувствовал флангов, не замечал обхода, и, заклинив башню, превращался в неподвижный дот. Страшный — но слепой.
Снаряд из его гаубицы не столько пробивал броню, сколько ломал логику боя. Прямое попадание тяжёлой ОФ-530 массой под 40 килограммов вражеский танк превращало тот в развалины — даже если броня формально не была пробита. Выстрел из 152-мм гаубицы КВ-2 не оставлял шансов. T-IV теряли боеспособность от одного попадания, а лёгкие машины просто разлетались в клочья. Экипажи успевали лишь раз услышать звук выстрела — и всё.
Пушка стреляла с места, с ограниченным углом горизонтального наведения, — ни о каком огне на ходу речи не шло. Зато если КВ-2 успевал занять позицию, выверить прицел и зарядить, он превращался в артиллерийскую батарею на гусеницах. Его орудие, фактически переделанная гаубица М-10, могло работать и по полевым укреплениям, и по технике, и по живой силе. Но каждый выстрел сопровождался сотрясением такой силы, что мог выбить агрегаты и заклинить башню, особенно при стрельбе на полном заряде — что строго запрещалось. Машина, спроектированная как средство прорыва укреплённых полос, внезапно оказалась на полях манёвренной войны, где броня перестала быть гарантией выживания, а громоздкость — стала приговором. Для фланговой атаки или дуэли КВ-2 был неповоротлив, но если он первым занимал позицию и открывал огонь — поле боя превращалось в полигон.
Его боялись не только враги, но и собственные экипажи: не каждый решался управлять машиной, где один выстрел мог заклинить башню, а каждая остановка грозила тем, что танк больше не заведётся. Боевые донесения пестрели противоречиями: «героически сдержал наступление», «эвакуировать не удалось», «застрял при попытке разворота и брошен экипажем под огнём». Он оказался заложником собственного калибра — слишком велик, слишком тяжёл, слишком громоздок для молниеносной войны.
Он родился как средство штурма укреплённых линий, но попал в водоворот манёвренной войны, к которой не был готов. Его башня была слишком тяжёлой, трансмиссия — капризной, а гусеницы не прощали промедления. В эпоху, когда танки должны были быть быстрыми, гибкими и простыми в ремонте, КВ-2 оказался динозавром с гаубицей. И тем не менее — воевал. Стоял насмерть в Литве, громил колонны под Ровно, держал переправы под Ленинградом. Его судьба была решена заранее, но каждый бой с участием КВ-2 заставлял врага переписывать учебники по тактике. И, может быть, именно поэтому он достоин памяти не меньше, чем те, кто дошёл до Берлина.