Глава 2
Первый день у Ермолаевых Варя запомнила намертво. Подняли её затемно. Хозяйка постучала в дверь черенком от метлы, гаркнула:
— Вставай, работница! Корова не доена, печь не топлена!
Прямо сквозь сон Варя натянула платье, схватила старую шаль и выскочила во двор. Сугробы чернели в темноте, мороз схватил за щёки, как щипцами. Пальцы задубели, пока возилась с замком на хлеву.
Корова Зорька глянула тоскливо, переступила с ноги на ногу. Варя сроду коров не доила — у них своей отродясь не было. Но глядела, как соседка Петровна управляется. Присела на низкую скамеечку, поставила подойник. Вымя было горячим. Варя попробовала сжать, потянуть вниз. Молоко брызнуло тонкой струйкой в подойник.
"Ну, слава те господи, получается", — подумала она.
Корова вдруг переступила, крутанула хвостом и — хлесть! — прямо Варе по лицу. Та от неожиданности дёрнулась, опрокинула подойник. Молоко разлилось по грязной соломе.
— Ты чё ж это делаешь, корова-зараза! — крикнула Варя.
За спиной раздался шлепок.
— Это кто тут скотину обзывает?! — хозяйка стояла в дверях хлева, уперев руки в бока. — Ты за каждую каплю молока мне ответишь, поняла? Иди за другим подойником, неумеха! И чтоб полный был!
Варя просидела в хлеву до рассвета. Руки сводило, корова нервничала, хвостом хлестала. Когда наконец удалось надоить полведра, Варя поняла: это только начало.
Потом была печь. Дрова сырые, никак не разгорались. Дым повалил в комнату, глаза заслезились. Хозяйка вопила так, что закладывало уши:
— Ты нас угорееееть решила, дурёха?! Вот ведь навязалась на мою голову! Папаша твой, небось, у вас дома-то и печку не доверял топить!
"А у нас топить-то почти и нечем было", — подумала Варя, но вслух не сказала.
К обеду ноги гудели невыносимо. Хозяйский сын Колька, пятнадцати годков здоровенный лоб, нарочно толкнул её, когда она несла горшок щей к столу. Варя чудом удержала посудину, но бульон плеснул на пол.
— Ты что ж это, косорукая?! — хозяин впервые за день подал голос. — Полы-то кто драить будет? А ну, живо тряпку!
Есть её посадили отдельно, на кухне. Миска постных щей и ломоть хлеба. За хозяйским столом дымилась курица, пахло пирогами с капустой. У Вари живот сводило от голода, но она ела медленно, с достоинством. Мама учила: "Что бы ни случилось, себя не роняй".
К вечеру руки были в ссадинах, на пальце волдырь от ожога. А еще полы не домыты, бельё не достирано...
"Я не справлюсь", — мелькнуло в голове.
Хозяйская дочка Танька, годами с Варю вровень, весь день слонялась без дела. То конфету сосала, то с котёнком играла. Под вечер подошла, встала рядом, пока Варя натирала самовар:
— Я б тебе помогла, да маменька заругает. Говорит, для того тебя и взяли, чтоб я ручки не пачкала.
Варя промолчала. Танька вздохнула:
— Ты, это... если плакать захочешь — у сарая плачь. Там не слышно.
Уже стемнело, когда Варя добрела до своей каморки. Ноги подкашивались. Руки дрожали так, что одеяло никак не получалось расправить. С остервенением стянула платье, юбку, рухнула на кровать.
И тут дверь скрипнула. Хозяйка, с керосинкой в руке, уже в ночной рубахе:
— Ты чего это разлеглась? А корову на ночь кто поить будет? Кошкам кто объедки вынесет? Ступай, живо!
Варя с трудом поднялась. Ноги словно не свои.
— Не могу больше, — прошептала она.
Хозяйка фыркнула:
— А как думала? За красивые глаза тебе червонец платить? Побегай, побегай, жирком заплывшая! — и хлопнула дверью.
"Жирком заплывшая? Да я же кожа да кости", — подумала Варя и потащилась во двор.
Возилась до полуночи. Когда наконец упала на кровать, сил плакать уже не было. Глаза закрывались сами собой, и в полусне ей привиделась мама — сидит у постели, гладит по волосам:
— Варюша, деточка, потерпи маленько. Мы с Гришкой тебя ждём. Будет ещё на нашей улице праздник...
Варя проснулась среди ночи. Нащупала под подушкой тетрадку, огрызок карандаша. При свете луны, падавшем из оконца, нацарапала: "День первый. Не сдохла. Уже хорошо".
...Потянулись дни — один тяжелее другого. Вставала с первыми петухами, ложилась за полночь. Руки потрескались, ногти обломались. Колька, хозяйский сын, норовил ущипнуть за бок, когда никто не видел. Танька вздыхала, но помочь не смела. Хозяин и вовсе будто не замечал её — только когда надо было отругать.
А хозяйка придиралась ко всему. То полы не так вымыты, то бельё недостирано, то щи пересолены. Один раз со всей дури хлестнула по спине мокрым полотенцем — за то, что Варя смела доесть остатки каши из кастрюли.
— Ишь, наглеет девка! — кричала она. — Я тебя с голоду не морю, а ты воруешь!
— Не воровала я, — Варя стиснула зубы. — Вы ж сами сказали выскрести, чтоб отмыть легче было...
— Молчааать! — хозяйка побагровела. — Ещё и перечит, гадюка подколодная! А ну, пошла вон со двора! Чтоб духу твоего тут не было до обеда!
Варя выскочила, глотая слёзы. Добежала до околицы и рухнула в снег под старой ветлой. Выла в голос, как побитая собака:
— Мааааам! Родненькая! Не могу больше! За что ж они меня так?!
Ветер подхватывал её слёзы, морозил на щеках. Голодная, замёрзшая, она долго сидела, обхватив колени руками. Всё думала — а ну как взять да вернуться домой? И сразу вспомнила — Гришкин кашель, мамины слёзы, пустой погреб...
"Нет, нельзя", — решила твёрдо.
В воскресенье хозяйка дала ей два часа свободных — "сходить к матери, проведать". Варя бежала всю дорогу, не чуя под собой ног. Влетела в родную избу — и замерла на пороге. Мама сидела у печи, осунувшаяся, серая. А Гришка... Гришка лежал на лавке, и под глазами у него залегли такие тени, что сердце оборвалось.
— Варюша! — мама всплеснула руками и кинулась к ней. — Доченька моя! А мы уж думали, не пустят тебя!
Варя прижалась к ней, и все слёзы, которые она сдерживала неделю, хлынули разом:
— Мамочка! Мама! Я так старалась! Но они... они...
— Ой, родненькие мои! — мама гладила её по голове, вытирала слёзы краем фартука. — Да что ж мы теперь делать-то будееем... Как же мне вас прокормить и чем?! Эх, ироды, чтоб вам пусто было!..
Гришка приподнялся на локте, бледный, с запавшими глазами:
— Варька! Я скоро поправлюсь... Я тоже работать пойду!
От его слов ей стало только горше. Мальчишка, двенадцати годков, туберкулёзный, куда ему работать? Родная кровиночка...
Она достала из кармана заветный рубль, протянула маме:
— Вот, заработала. Гришке лекарство купите.
Мама взяла монету, закусила губу:
— Обещали ведь больше... Что-то тут нечисто...
— Это... это аванс, — соврала Варя. — Остальное потом дадут. Харчи хорошие, не беспокойся ты.
Гришка вдруг спросил:
— Сестра, а правда, что у Ермолаевых яблоки есть? Зимой, в погребе?
Варя застыла. Сколько сказок рассказывали про ермолаевский погреб — дескать, там всю зиму яблоки лежат. Она сама своими глазами не видала — не пускали её туда.
— Не знаю, Гриша. Но если есть — я тебе раздобуду. Обещаю!
Возвращалась назад тяжело, ноги словно свинцом налились. А в голове стучала сильно одна мысль: "Яблоко. Гришке нужно яблоко".
Начало -
Следующая глава -