Глава 1
Варе стукнуло тринадцать, когда в их доме не осталось яблок. Ни одного, хоть ты тресни. Только на кухонных обоях ещё можно было различить блёклые фруктовые разводы. Третья зима без урожая догрызала их, как мыши — последнее зерно. В саду деревья торчали чёрными от болезни, как зубы у старика Митрича.
Мама считала медяки на столе — жалкую горсть монет, что приволок отец за разгрузку дров у Степаныча. Керосинка бросала жёлтые пятна на её лицо, и каждая морщинка казалась овражком.
"Хлеба купим. На лекарства — шиш", — буркнула она себе под нос, не заметив Варю у порога.
Сени провоняли мышами и сеном, которое подгнило после осенних дождей. Кот Василий забыл, как ловить грызунов — облезлый, с единственным глазом, он грелся у печки, как старый дед на завалинке. Гришка, младший брат, заходился кашлем второй месяц. Ночами от этого звука хотелось выть.
— Чего не спишь, дочка? — мама встрепенулась, сгребла монеты в жестянку из-под леденцов. — Ночь на дворе.
— Пить захотела, — соврала Варя, проглотив комок в горле.
Лампа моргнула, темнота лизнула комнату и отступила. Варя заметила, как блеснуло мокрое на маминых ресницах. Слеза застыла там, словно не решалась упасть.
— Ну-ка иди сюда, — мама похлопала по коленям, как в те времена, когда Варя ещё путалась в собственных косичках.
Варя подошла, хоть и знала: большие девочки уже не сидят на коленях. Сейчас ей до одури хотелось этого тепла, запаха мяты от волос, шершавости рук.
— Мам, а помнишь, когда яблоки некуда было девать? — Варя уткнулась носом в плечо.
— Ещё бы не помнить, — голос мамы дрогнул, как тонкий лёд под ногой. — Вернутся ещё сытые времена, погоди маленько.
Варя кивнула, хоть и не верила ни капли. Правду знали все: папка пил чаще, чем дышал, Гришка харкал кровью, а мельница, кормившая полдеревни, сгорела прошлой осенью дотла. Малые Ключи загибались, как побитая морозом яблоня.
Варя вскочила от грохота — кто-то хлопал дверцей машины. Сквозь щели в ставнях серел рассвет. Она влезла в единственное тёплое платье, всё в заплатах на локтях, и выскочила на крыльцо. У калитки урчал грузовик. Отец пихал в кузов облезлый сундук. Мама тихо скулила, вцепившись в край фартука.
— Чего тут происходит? — Варя замерла, кутаясь в рукава.
Отец глянул через плечо. Лицо — кожа да кости, глаза провалились. "Старик совсем", — кольнуло в груди.
— Егор на лесопилку берёт, — бросил он, не глядя в глаза. — В Журавлёвке новую открыли. Работа — зверь, но деньги хорошие. Буду слать вам.
— Когда домой? — Варя еле выдавила слова, они царапали горло.
Отец отвернулся:
— Как выйдет. Год контракта, не меньше.
Холод пробрался под кожу. Варя не дура — знала, что мужики, уехавшие на заработки, редко возвращались. Одни баб находили, другие в стакане тонули, третьи пропадали вовсе.
Егор, заросший щетиной, с зубами цвета старого табака, гудел нетерпеливо. Отец мазнул Варю по плечу и полез в кабину.
— Мать с Гришкой береги, — кинул напоследок.
Грузовик забулькал, выплюнул вонючий дым и исчез за поворотом. Варя стояла босиком на промёрзшей земле, пока ноги не занемели до боли.
За завтраком — жидкая пшёнка, хоть ложку ставь, не упадёт — мама вдавила её в стул словами:
— С завтра пойдёшь к Ермолаевым прислугой. Сказали, заплатят по-людски. Школу... — замялась она, — школу бросишь пока. Нечего.
У Вари ложка чуть не вывалилась. Школа была её отдушиной — там книжки пахли, там Анна Сергеевна твердила, что Варька умная, что выбьется в люди.
— А учёба как... — начала она.
— Никак! — мама стукнула кулаком по столу. — Гришке микстура нужна! Думаешь, я рада? Сама бы пошла горбатиться, да кто с ним сидеть будет?
В ту ночь Варя глаз не сомкнула. Слушала, как брат булькает лёгкими, как мыши скребутся, как ветер воет в трубе голодным волком. Вытащила из-под матраса потрёпанную тетрадку — дневник, что вела с малых лет. Нацарапала при свете лучины: "Уйду — но вернусь. И заберу наших туда, где яблоки растут".
Поутру связала в узел пожитки — бельё сменное, карандаш-огрызок, тетрадь и тряпичную куклу с маминой строчкой. Положила на стол единственное сокровище — медный пятак с дырочкой, найденный летом у ручья.
Ермолаевы жили на другом краю деревни — богатеи местные. Дом каменный, скотины полон двор. Хозяин, Степан Ильич, держал лавку — единственную на всю округу. Чем только не торговал. Шептались, что наживу имел нечистую, да в голос боялись — Ермолаев с районным начальством водку пил.
Варя постучала в тяжёлую дверь. Нутро от страха свело в комок.
— Явилась, — хозяйка, Дарья Николаевна, окинула её взглядом с головы до пят. — Тощая, страсть. Ну, на наших харчах мясо нарастёт. Заходи.
В доме шибало в нос едой — мясным духом, хлебным теплом. У Вари голова закружилась от этих забытых запахов.
— Слушай сюда, — хозяйка навалилась на стол. — В пять подъём. Скотину кормить, двор мести, печь топить. После кухня, стирка, полы. Вечером опять скотина. Баню раз в неделю. Спать будешь в пристройке. Плачу червонец в месяц, харчи и обноски моей Таньки.
Варя кивнула. Всё. Кончилось детство. Окончательно...
— Пошли, покажу угол, — хозяйка потащилась во двор к сарайчику.
Комнатушка с гулькин нос — койка железная, тумба, крюк для одёжки. Но чисто и тепло. В оконце видать кусок неба да макушку старой яблони.
— Устраивайся, — буркнула хозяйка. — Через час работу начнёшь.
Одна, Варя плюхнулась на кровать. Провела ладонью по жёсткому одеялу. Дом свой, где мама с Гришкой остались, вдруг показался так далеко, словно за тридевять земель. Она даже обняться с ними не успела на прощанье — боялась слезами залиться.
Вытащила куклу-тряпичницу, прижала к себе. Пуговки-глаза смотрели вопросительно: "Дальше-то что?"
— Дальше жить будем, — шепнула Варя. — Как-нибудь да выкарабкаемся...
Ветер за окном трепал яблоневы ветки. Весной, может, и зацветёт. Только Варя нутром чуяла — ни яблочка ей не перепадёт.
Продолжение -
Подписывайтесь, чтобы не потерять.