Иногда мне кажется, что за годы работы в школе я видела всё: отличников, тихонь, которые вдруг раскрываются, весельчаков, добросовестных тружеников, ссоры, примирения. Но есть один ученик, которого я помню особенно отчётливо. И, если быть честной, — я считала его худшим в своём классе.
Илья. Всегда лохматый, с вечно мятыми тетрадями, в порванных кроссовках и не глаженой одежде. Он приходил на урок, как будто случайно проходил мимо. Часто опаздывал. Домашние задания не выполнял.
— Что с тобой, Илья? — спрашивала я, в который раз не скрывая раздражения.
— Всё норм, — отмахивался он, будто мой предмет не имел никакого значения.
Постоянно писала родителям: «не готов», «грубит», «плохое поведение», «опоздал», «опять опоздал». Иногда мне казалось, что он просто испытывает меня на прочность. Как будто специально проверяет, когда я сорвусь? Когда сдамся?
Я честно пыталась: вызывала родителей, пробовала интересоваться его увлечениями, но каждый раз сталкивалась с ледяной стеной безразличия.
В глубине души я уже списала его, думала «Ну, не все же учатся хорошо и поведение у многих оставляет желать лучшего». Хотя каждый раз, внутри у меня скребло: что с ним не так? или — со мной?
С Ильёй у нас не было ни доверия, ни диалога. Я — учитель, он — вечная проблема. Он будто жил в какой-то параллельной реальности. Казалось, всё происходящее в школе его только раздражает.
На родительские собрания мать приходила уставшая, тихая, с потухшими глазами.
Она извинялась за него:
— Извините… У нас сейчас сложно… Он замкнулся… я с ним говорила…
Но Илья продолжал в том же духе.
Он хамил на уроках — не всегда в открытую, но в его взгляде читалась усталая, колючая ирония. Он не сдавал проекты, хотя я давала ему шанс, переносила сроки.
Однажды он ушёл с контрольной, просто потому что не захотел ее писать.
Иногда я ловила себя на мысли: «Почему я столько переживаю из-за него? Ведь у меня есть другие ученики — старательные, добрые, уважительные».
Но, как ни странно, именно его поведение застревало в моей голове. Потому что было в нём что-то странное, будто он борется не с системой — а с чем-то внутри себя.
Были моменты, когда он вмешивался, чтобы кого-то защитить. Как-то раз на перемене кто-то обидел девочку из параллельного класса — Илья молча подошёл и сказал:
— Не трогай её. Или будешь иметь дело со мной.
Это не был пафос, это была чёткая, сухая защита.
Как то я сама торопилась, шла быстро по коридору, несла кучу тетрадей и споткнулась — Илья был первым, кто помог подняться и собрать тетради.
Но на уроках… снова не готов, хамит. Снова двойки.
Я пыталась — по-человечески, без давления:
— Илья, что тебе интересно? О чем ты мечтаешь?
Он пожал плечами:
— Уже поздно что-то менять.
И закрывался, дальше не шел на диалог.
Иногда мне казалось, что он устал от жизни. И всё же — он был здесь. Каждый день. Хоть и с каменным лицом.
Так тянулось до выпускного.
И я до самого конца была уверена, что этот ученик не вспомнит. Ни меня. Ни школу. Ни наш класс.
Наступил день последнего звонка. Школа нарядная, шумная, играла музыка. Девочки в белых фартуках, мальчики в галстуках и пиджаках, улыбаются фотографируются.
Я стояла у стены в актовом зале, наблюдала за ребятами. Они смеялись, болтали, говорили куда пойдут вечером.
Илья сидел где-то с краю, чуть в стороне. В чёрной рубашке, без ленты. Без суеты. Глаза опущены. Он не хлопал, не улыбался. Он просто смотрел — будто вглубь происходящего.
Когда всё закончилось, ученики подходили: обнимали, благодарили, дарили открытки и цветы. Я отвечала привычными словами, желала удачи, давала напутственные слова.
Я была уверена, что Илья уйдёт молча.
Но когда я вышла в коридор — он ждал. Один. С каким-то нелепым, мятым конвертом в руке.
Подошёл. Протянул мне письмо.
— Это вам, — сказал он тихо.
— Спасибо, — растерянно ответила я.
— Я знаю, я был самый трудный.
Пауза. Он отвёл глаза.
— Но вы были единственной, кто не махнул на меня рукой. Кто пытался меня понять. Хоть я и делал всё, чтобы вы не пытались этого делать.
И вот в этот момент, когда он наконец снял свою броню — мне вдруг стало стыдно.
Я вспомнила все свои раздражения, ярлыки, усталость.
Илья посмотрел на меня — честно, по-взрослому.
— Я не знаю, что со мной будет дальше. Но я запомню вас.
Он обнял меня. И ушёл.
Когда Илья ушёл, я осталась стоять одна, с этим мятым конвертом в руке.
Я открыла конверт уже в учительской. Внутри была записка, простая, в клетку, написанная чуть неразборчивым почерком:
«Извините, за мое хамство. Я злился не на вас. Просто было трудно. Спасибо, вам за все. Школа, было единственное место, где я не чувствовал себя совсем ненужным.»
Я перечитала трижды. И почувствовала, как что-то в груди сжимается.
Сколько таких парней, как Илья было за годы моей работы? Сколько подростков, с которыми я боролась, исправляла, проводила «воспитательные беседы». Только они не умеют — или боятся просить о помощи.
Они могут злиться, отмалчиваться, хлопать дверью. Но это не от равнодушия. Это — от боли, предательства, одиночества. От желания защититься, даже если никто не нападает.
Я ведь всегда считала себя опытным учителем. А сегодня поняла, что учитель — не тот, кто только учит, а тот, кто рядом, когда это особенно нужно.
Теперь, когда я иду по коридору, я иначе смотрю на «сложных» детей. Где-то там, за грубостью и ленью, может быть тот самый взгляд — испуганный, одинокий, но всё ещё ждущий, что взрослый не отвернётся.
Я оставила себе записку Ильи. Она мятая, но самая ценная благодарность за все эти годы.