Когда я впервые увидела её скульптуру – огромную паучиху из чёрного металла, стоящую на длиннющих ногах – у меня внутри что-то кольнуло. Не страх. Что-то другое. Стыд? Нет. Уязвимость. Вот точное слово. И только потом, когда я узнала её историю, всё встало на свои места.
Луиза Буржуа лепила женские тела. Часто – обнажённые. Иногда – уродливые, порой – трогательно хрупкие, а местами – просто пугающие. Она исследовала страх, уязвимость и телесность через глину, металл и дерево. Но в жизни… эти темы были для неё сложными, почти запретными.
Почему? Дочитайте до конца. Потому что это не просто история художницы. Это история боли, памяти и того, как искусство становится единственным способом не сойти с ума.
Я стояла у её скульптуры «Torso, Self-Portrait» в Центре Помпиду – не самая известная работа, просто торс женщины. Без головы. Без рук. Только грудь и живот. И вот что поразило: это не про секс. Не про красоту. Это про рану. Про женское тело как поле боя.
Луиза родилась во Франции, в 1911 году. Семья реставрировала гобелены – отец был при деньгах, а мать... мать молчала. Потому что отец открыто изменял. Причём не с кем-нибудь – с гувернанткой Луизы. И девочка знала. Видела. Жила с этим годами.
И что она делала? Рисовала. Сначала ноги, потом руки. А потом – женские тела, которые, как она сама говорила, были её способом осмыслить страх и вину.
Уже взрослой Луиза переехала в Нью-Йорк. Там стала почти своей среди мужчин-художников. Хотя… ни своей, ни чужой. Её долго не воспринимали всерьёз. Женщина-скульптор? В 40-х годах? Ну да, конечно.
Она лепила не цветы и не ангелов. А груди. Женские половые органы. Расчленённые торсы. Иногда – что-то похожее на мясо. Грубое, живое, горячее. И знаете, что делали музеи? Долго не выставляли их широко. Потому что “слишком личное”, “слишком сексуальное”, “слишком неудобное”. А ведь она просто говорила правду. Через руки.
Знаете, что такое её “Маман” – тот самый паук? Это не про страх. Это про мать. Её мать тоже ткала, как паук – чинила, штопала, держала семью. А потом умерла. И молодая Луиза, которая всё детство копила злость на отца, вдруг поняла, что опора исчезла.
С этого момента искусство стало для неё единственным способом хоть как-то себя собрать.
Когда я рассказывала эту историю на экскурсии, люди сначала хмурились. А потом кто-то обязательно говорил: “А ведь у нас таких женщин тоже много. Только они не лепят”.
Да, мы не лепим. Но разве мы не боимся быть близкими? Не боимся тела – своего, чужого? Не стыдимся чувств, которые слишком громкие? Луиза просто взяла этот ужас – и сделала из него бронзу.
Она дожила до 98 лет. И только в старости – внимание! – музеи начали ставить её скульптуры в залах, а не держать в запасниках. Потому что публика уже не пугалась. Потому что пришло время.
Но ей было не до оваций. Она до конца ваяла. Тело за телом. Женщину за женщиной. Словно искала ту, которую всё детство искала – себя.
Мы часто говорим: «Это слишком». Слишком откровенно. Слишком честно. Слишком больно. А может, в этом и есть настоящая сила? Не делать вид, что всё ок. А взять глину. Или кисть. Или просто голос. И сказать: мне больно. Я боюсь. Но я говорю.
Спасибо, что дочитали до конца, мои хорошие! Для меня это как тёплый огонёк в окне – знать, что вы со мной. Канал только начинает свой путь, и каждый ваш лайк или подписка – это как объятие через экран. Пишу каждую статью с душой, трачу часа три, чтобы поделиться чем-то настоящим. Если вам понравилось, присоединяйтесь – вместе уютнее!
И вот теперь хочется спросить у вас:
Как вы думаете, почему до сих пор многих пугают женские тела в искусстве? Почему честность вызывает скандал, а не восхищение? И есть ли у вас такие части себя, которые хочется слепить, чтобы наконец перестать их стыдиться?