Знакомство с прозой Людмилы Петрушевской долгое время откладывал по неясным мне самому причинам, теперь, когда уже прочел всю Степнову и даже немного иноагента Улицкой, решил вернуться к давней идее. Читал небольшую книгу рассказов, изданную «Вагриусом» еще в 2002 году, если верить оглавлению, в нее вошли новеллы из четырех сборников, неравноценных по значимости и зрелости. Здесь есть текст-пророчество о пандемии ковида «Гигиена», жуткий рассказ о посмертной участи самоубийц «Черное пальто» и много других, в которых преобладает страшное содержание. На оборотной стороне сказано, что это «книга мистики», но, полагаю, что Петрушевская реалистические тексты вообще в принципе не пишет. Рассказы сильно разнятся по манере письма: в некоторых преобладает слог школьного сочинения и детских страшилок, в других – сложное, витиеватое письмо. По дате написания здесь преобладают, видимо, тексты конца 1980-1990-х, но в целом они часто однотипны, ибо повествуют о встрече живых с мертвыми, которые кажутся живыми. Складывается впечатление, что Петрушевская умеет писать, но не всегда знает о чем, ее влияние на большинство современных писательниц России бесспорно.
Это и Степнова, и Толстая, и Рубина, и многие другие, часто превзошедшие ее по глубине содержания. Драматургию Петрушевской не читал, но теперь интересно, что там, ведь ее ставили еще в Союзе (в частности Виктюк). Что же касается тех влияний, что испытала она лично, то это, безусловно, Набоков (прежде всего малой формы) и Саша Соколов (в одной из новелл есть имя «Палисандр»). Долгое время при чтении не мог понять, зачем это все: вроде бы хорошо, без пошлости, в отличие от автора «Сонечки» и «Казуса Кукоцкого», но трудно было преодолеть некое равнодушие. Мол, занятно, но не трогает. Даже после тех рассказов, которые все же впечатлили, возникло впечатление некой лабораторности, кабинетности ужасов Петрушевской, она часто описывает неустроенную жизнь возрастных женщин, а также детей и подростков, попадающих в пугающие ситуации (и, конечно, не все завершается хэппи-эндом). Однако, атмосфера давит и душит: неужели жизнь состоит из одних ужасов? Впрочем, это не чернуха в духе «Груза 200», хотя герои часто умирают или стремятся умереть, теряют друг друга и даже убивают.
Петрушевская максимально дистанцируется от погружения в психологические мотивировки, она лишь описывает мысли, эмоции и их экстремальные последствия. К счастью, рассказы в основном короткие (в 300-страничной книге их порядка тридцати пяти), и их кошмары не успевают наскучить. Дело, конечно, не в том, что Петрушевской не о чем писать, опыта у нее достаточно, и ели судить по отзывам ее почитателей, что чем дальше, тем ее истории становятся мрачнее. Да, и здесь почти нет юмора, даже черного: порой это напоминает сорокинско-пелевинский постмодернизм, хотя и без буддизма, и без дескриптивного экстрима. Содержание страшное, но оно часто просто не пугает, ибо набор ситуаций и героев у Петрушевской ограничен, и она просто тасует их. Надо ли читать эту прозу: безусловно, надо, прежде всего для того, чтобы узнать, откуда пошли всевозможные «Кыси» и «Жизни насекомых». Однако, будучи прочтенной уже после ее многочисленных эпигонов Петрушевская почти не впечатляет, хотя порой и может продрать до костей (как в том же «Черном пальто»). И раскрывая непонятный заголовок этой заметки, скажу, что это из хрестоматийного позднего стихотворения Набокова о «потусторонности, приоткрывшейся в темноте», как нельзя лучше характеризующего феномен Людмилы Петрушевской.