— Он будет гением или вором, — однажды сказал его отец.
— Или и тем и другим, — добавила мать с горечью в голосе, устало поправляя оборку на своей сценической юбке.
Глава I. Венеция, где начиналась ложь
1725 год. Венеция. Город дышал солёным ветром Адриатики и тяжёлым ароматом перегретых масляных ламп. Всё казалось театром: дома с облупленной штукатуркой, где за занавесками прятались скандалы; мосты, под которыми шептались влюблённые; маски, прятавшие больше, чем лица.
В таком театре и родился Джакомо Джироламо Казанова — сын бедных актёров, их первенец в семье из шести детей, где каждый последующий рождался в условиях всё большей нужды.
Его мать, Дзанетта Фарусси, была женщиной с лицом ангела и характером бури. Отец — Гаэтано Казанова, трагик местной сцены, человек, у которого никогда не было денег, но каждый его жест так просил аплодисментов.
Глава II. Первые уроки жизни
Пока другие дети гоняли мяч на площади, маленький Джакомо прятался в кулисной тишине театра «Сан Самуэле». Он смотрел, как актёры надевают маски, как голос меняется под образом и гримом, как ложь становится искусством.
— Мама, почему они притворяются?
— Потому что правда слишком скучна, Джакомо.
Он не спорил. Он уже знал: правда — это то, что прячут. Настоящее всегда сокрыто где-то за ширмой.
Когда мать уезжала с театром гастролировать по Европе, Джакомо оставался с бабушкой — Марцией Балдиссерой. Она говорила громко, жестикулировала широко и каждый день завязывала на голове яркий платок, как боевое знамя.
— Запомни, Джакомо: у нас в роду никто не был скучным. Либо на пьедестал, либо в пропасть — всё остальное пусть булочники себе оставят, — говорила она, пока варила поленту с шалфеем и читала ему вслух сцены из «Танкреда».
В детстве Джакомо страдал от жутких носовых кровотечений. Подушка по утрам была красной, как занавес перед первым актом. Лекари разводили руками — они умели лечить лишь тех, кто платил вперёд. Остальным оставались лишь советы и уксус. Тогда бабушка велела надеть Казанове чистую рубашку, сунула в руки апельсин и сказала:
— Сейчас поедем к одной пожилой синьоре. Корсеты она не признаёт, зато кошки у неё как родня. Главное — не смотри ей в глаза дольше, чем нужно.
Ведьмина лачуга встретила их запахом прелой лаванды и пыли. В углу, на тюфяке, сидела старая женщина с чёрной кошкой на руках и пятью другими, что жались к стенам, как недоверчивые зрители. Ведьма посмотрела на Джакомо — долго, не мигая.
— Не своя у него душа, — пробормотала она. — Или сведёт в бездну, или вознесёт туда, где никто не ждал. Но путь будет шумным.
Мазь, которой она натёрла ему грудь, воняла чесноком и дымом. Заклинание звучало как старый венецианский романс, спетый шёпотом. Исцеления не произошло, но Джакомо вышел оттуда, будто вернулся с чужой сцены, сыграв на ней главную роль.
С тех пор он уже знал: есть сцены, на которых свет не падает. Но именно там разворачиваются главные акты.
Глава III. Пансион, Беттина и первые искушения
Когда Джакомо было восемь, его отец умер — внезапно, от заражения крови. Театр осиротел вместе с мальчиком, но жизнь не остановилась. Через год врач, осмотрев ребёнка с бледным лицом и носовым кровотечением, дал матери совет:
— В Венеции слишком тяжёлый воздух. Отправьте его на материк, в Падую. Там ему станет легче.
Так Джакомо оказался вдали от дома — в пансионе с холодными полами, затхлой едой и чужими голосами. Ни праздников, ни песен. Только гул церковных колоколов и ощущение, что его — отослали.
Позже он напишет: «Итак, они избавились от меня».
Спустя несколько месяцев Джакомо попросил, чтобы его перевели в дом аббата Гоцци — учителя, с которым он чувствовал себя не учеником, а просто человеком. Аббат преподавал ему латынь, философию, скрипку — и принимал всерьёз.
В доме Гоцци он нашёл не только тишину, книги, тепло, но и первую любовь — Беттину. Младшая сестра священника, живая, яркая, смеющаяся. Джакомо позже вспоминал:
«Она сразу мне понравилась, хотя я и не знал, почему. Именно она зажгла во мне первые искры чувства, которое позже стало моей главной страстью».
Одна из многих, и в то же время — единственная в том кратком миге. Прощание Казановы с Беттиной не было бурным, не было слёз и обещаний. Всё, как и положено ему: легко, двусмысленно, с оттенком тени на рассвете.
— Ты вернёшься? — спросила она, не надеясь.
— А если да… узнаешь ли меня? — ответил он, уже скользя по грани исчезновения.
Она знала: он уходит навсегда. Но в этот раз ей хотелось услышать хоть что-то настоящее.
— Скажи хоть раз правду.
— Я запомню тебя, — сказал он и впервые не солгал.
Казанова редко говорил то, что чувствовал. Это было его искусство — уходить, оставляя ощущение, будто вернётся.
Глава IV. Обман как наука
Ум у Джакомо был острый, как лезвие. В 12 лет он поступил в Падуанский университет, а в 17 уже имел степень бакалавра права. Но сам признавался:
«Мне следовало бы стать врачом. В этой профессии шарлатанство даже эффективнее, чем в юриспруденции».
В феврале 1740 года, в возрасте четырнадцати лет, Джакомо Казанова стал аббатом — не монахом, не священником, а носителем светского духовного сана, не обязывающего к целибату. Это был первый социальный трамплин, а не путь к Богу.
Он жадно впитывал всё: философию, химию, математику, медицину. Но вместе с науками пришёл и другой соблазн — азарт. Карточные игры. Тайное напряжение ставок. Первый долг, за ним — второй. Узнав об этом, бабушка не стала читать нотаций. Она просто села за стол и написала письмо. Краткое, как порыв ветра:
"Джакомо, получив известие о твоих долгах, я не плакала. Я поставила кастрюлю на огонь, обвязала голову платком и велела гондольеру быть наготове к утру. Ты — не последний мальчишка на площади, и я не позволю, чтобы мой внук путал карты с судьбой.
Ты возвращаешься в Венецию. Немедленно. Пока ещё есть имя, которое можно спасти. Выкинь всё лишнее, кроме книг. Я встречу тебя у причала.
Марция
P.S. Надеюсь, ты хоть играть научился — в жизни пригодится."
Но Падуя уже оставила в нём след. Как и Беттина. Как и чувство, что знания — не цель, а инструмент. А жизнь — это игра, где главное не правила, а везение.
Глава V. Первые шаги к легенде
Вернувшись в Венецию, Джакомо Казанова уже не был мальчиком из бедной театральной семьи. За плечами — университет в Падуе, диплом бакалавра права и нечто большее: понимание, что знание — это маска, которую можно надевать по случаю.
Казанова стал современным модником — высокий, смуглый, с напудренными локонами, умащёнными духами, и походкой, как у танцора, уверенного в партнёрше.
Покровительство ему предложил сенатор Альвизе Гаспаро Малипьеро — пожилой аристократ, знаток вин, политики и женской природы. Его палаццо Малипьеро находился недалеко от дома семьи Казанова.
Старик, которому было уже семьдесят шесть, видел в Джакомо не просто секретаря, но и наследника своих утончённых вкусов. Он учил его разбираться в винах, не забывать благодарить повара и не затмевать женщину своим остроумием.
Но Казанова не знал меры — особенно в том, что касалось женщин.
Его уличили в флирте с актрисой Терезой Имер, к которой сам Малипьеро питал весьма определённые намерения.
Скандал был неизбежен.
— Ты предал меня, — сказал сенатор, стоя перед гостями, как перед присяжными.
— Я лишь повторил ваш собственный стиль, — ответил Казанова.
И был за это изгнан. Из дома, из круга, из мира, где вечер начинался с бокала марсалы и завершался цитатой из Овидия.
Однако это изгнание открыло новую дверь. Теперь он действовал сам по себе — ещё не великий соблазнитель, но уже тот, кто знал, что в жизни играют всерьёз.
В том же году его путь пересекся с совсем юными сёстрами Саворньян — Нанеттой и Мартон, которых он позже назовёт своими «первым уроком в искусстве любви».
Он ещё не был знаменит. Лишь учёный студент, аббат в напудренном парике, с глазами, в которых уже играла искра будущего обольстителя. И всё же, именно эта встреча стала поворотной — началом мифа.
Сёстры Саворньян — Нанетта, младшая, и Мартон, чуть старше. Они жили на границе невинности и любопытства, в доме, полном скуки и тишины. А он пришёл — с книжкой в одной руке, с улыбкой в другой, и внёс нечто большее, чем просто светскую беседу.
— Что ты читаешь? — спросила Нанетта, глядя на латинский текст.
— Книгу о добродетели, — ответил Казанова, — но, боюсь, читаю её в обратном порядке.
Мартон рассмеялась — звонко и слишком свободно для воспитанной девушки. Казанова уловил в этом смехе разрешение — на игру, на сближение, на тайну.
Он рассказывал им о Венеции, о карнавале, о людях, прячущих свои желания под масками.
Они слушали, сидя рядом на диване, с той наивной сосредоточенностью, с какой слушают тех, кто впервые открывает перед тобой двери в запретный сад.
— А ты когда-нибудь любил? — шёпотом спросила Мартон.
— Постоянно. Но, увы, никогда достаточно долго, чтобы это стало привычкой, — ответил он, не отводя взгляда.
Позже, когда свечи догорели, в комнате остались только тени, он коснулся руки Нанетты, а затем — локона Мартон. Ни одна не отступила. Они не соревновались между собой — они делили мгновение.
Казанова позже признается: это был его первый настоящий опыт соблазнения. Не в физическом смысле — хотя и в нём тоже, — а в умении влиять на сердца, втягивать в игру, в которой он всегда знал, когда наступит конец.
«Они дали мне не удовольствие, а откровение», — писал он позже. — «Я понял, кто я есть и кем буду».
Сёстры исчезнут из его жизни так же легко, как появились. Их имена растворятся среди прочих. Но вечер с ними останется — первым, в котором Казанова узнал: власть над чувствами — сильнее власти над телом.
«Вот тогда я понял: это моё призвание. Не любовь. Игра в неё», — напишет он спустя годы.
С этого момента путь Казановы был ясен: не отречься ни от одной маски, но никогда не забывать, кто под ней. Ведь иногда, чтобы стать кем-то, нужно сначала разыграть эту роль.