— Только через мой ....., — строго сказала Галина Семёновна, засыпая ромашку в заварник.
Чайник зашипел на плите, воздух наполнился запахом мяты и кипящей воды.
— Эта твоя… Люба… она тебе не пара, Егор. Деревенщина, наглая, в мать. Та ведь тоже всю жизнь с кулаками. Ты у меня инженер, а не колхозник.
Егор сидел за столом, опершись локтями на потёртую клеёнку с лимонами. Он механически крутил в пальцах ложку. Из окна лился тусклый зимний свет — мутный, как его настроение.
— Мам, — он устало вздохнул, — я её люблю.
— Любит он! — всплеснула руками мать. — Сейчас все любят. Месяц поживёте, она тебя на шее повиснет, а потом начнёт: «Дай мне это, купи мне то». А как родит — всё, уедешь к ней в эту свою богом забытую деревню. Будешь с коровами здороваться.
Он промолчал. Внутри всё сжималось от раздражения и бессилия. Он уже десять раз пытался с ней говорить спокойно. Бесполезно.
— Она хорошая, — пробормотал он, будто оправдываясь. — Простая, да. Но с душой. Добрая. Улыбается — у меня всё внутри переворачивается. Мы смеёмся. Мы можем просто идти молча и... нам хорошо.
Галина села напротив и грозно посмотрела поверх очков.
— Ты у меня не мальчик. Пора уже головой думать. Я тебя растила, учила, на стипендию пахала. А теперь ты хочешь это всё выкинуть ради какой-то официантки?
— Она не «какая-то». И не официантка. Она сейчас на курсах, хочет с детьми работать. Да и при чём тут работа? Я ведь не за анкету её люблю.
— Ага. Только за то, что у неё юбка короткая и губы бантиком, да? — ядовито процедила мать. — А Таня тебе не нравится, да? Она, значит, слишком приличная?
Егор сжал челюсть.
— Таня хорошая. Но я её не люблю.
— Это пройдёт. Любовь твоя. Танька тебе женой будет — и благодарить потом будешь. Спокойная, воспитанная, с семьёй приличной. А не это… с помадой до ушей и словарём с базара.
Он вскочил, стул скрипнул по полу.
— Хватит, мам. Не тебе с ней жить.
— Не мне — да. А смотреть, как ты жизнь ломаешь, мне. И я этого не допущу.
Он вышел в коридор, схватил куртку с вешалки. Галина Семёновна за ним не пошла, только крикнула в спину:
— Подумай, Егор! Ещё пожалеешь!
На улице было морозно. Егор шагал по заснеженному тротуару, засунув руки в карманы. Машины проезжали мимо, люди спешили с сумками и санками, но всё казалось ему как в тумане.
Он остановился у знакомого подъезда. Позвонил.
— Привет, — Люба открыла, босиком, в длинной футболке, растрёпанная, как всегда. — Ты чего такой?
Он вошёл молча, обнял её и прижался лбом к её шее. Она не спрашивала. Просто погладила его по спине.
— Мать опять?
Он кивнул.
— Ну и пусть, — шепнула она. — Мы с тобой, и всё.
Он не ответил. В груди жгло — чувство, что всё не так просто. Что «пусть» — не сработает. Что мать не отступит. А он… уже не знал, хватит ли у него сил идти против.
На следующий день Таня пришла в гости. Принесла пирог, поставила чайник, привычно поправила подушки на диване.
— Как себя чувствуете, Галина Семёновна? — мягко спросила.
— Лучше, деточка, спасибо. Вот хоть ты заглядываешь. А то сынок мой совсем отбился, всё с этой своей…
— Не осуждайте его, — робко сказала Таня. — Он взрослый.
— Взрослый — не значит умный, — фыркнула Галина. — А ты — умная. Смотришь в глаза, не лезешь со своими требованиями. И хозяйственная, и добрая. Вот бы тебе невесткой стать…
Таня потупила взгляд.
— Мне бы счастья, Галина Семёновна. А там… как жизнь сложится.
— Всё можно сложить, если руки правильные. Я вот не дам ему ошибиться. Он со мной посоветуется. Ещё спасибо скажет.
***
— Мам, только без спектаклей, — сказал Егор, открывая дверь квартиры. — Люба придёт — веди себя нормально.
— А как же! — тихо усмехнулась Галина Семёновна. — Нормальнее некуда.
Он ушёл на кухню. Люба пришла через двадцать минут — с коробкой пирожных и своей искренней, наивной улыбкой.
— Здравствуйте, Галина Семёновна. Вот… с клубникой, как вы любите.
— Спасибо, конечно, — отозвалась та сухо, — но сахар мне нельзя. Давление.
Люба опешила.
— Я… не знала.
— Да откуда ж тебе знать. Вы ж только с Егором гулять да в кафе ходите. У вас всё красиво, а жизнь — она другая, понимаешь?
Люба замолчала.
— Проходи, — кивнул Егор. — Не слушай, мама сегодня не в духе.
Галина вскинула брови:
— Я всегда в духе, сынок. Просто я реальнее смотрю на вещи. И тебе бы не помешало.
Позже, когда Егор ушёл в аптеку, Галина осторожно села рядом с Любой в гостиной. Взгляд — мягкий, голос — вкрадчивый.
— Любонька, я тебе по-доброму скажу, по-матерински. Понимаю: влюбилась, молодая, красивые слова, перспективы. Но ты подумай — тебе с ним жить. И ему с тобой. А вы с разных миров.
Люба вздохнула.
— Мы любим друг друга. И справимся.
— Любовь… — грустно покачала головой Галина. — Это не когда с цветами и вином. Это когда надо по ночам с температурой сидеть, ипотеку платить, когда тёща приезжает с ревматизмом. Ты, милая, с кафе своего пока что хлеба не ела. Не обижайся, но тебе бы мальчишку попроще. Не городского инженера с будущим. Он всё-таки мой единственный.
— Я его не потащу в деревню, если вы это имеете в виду, — тихо сказала Люба. — У нас были планы… вместе снимать, потом взять что-то в ипотеку.
— А он тебе это пообещал? Или ты решила, что он ради тебя родную мать забудет? — Галина сделала паузу. — А ты знаешь, что у него хроническая аритмия? Что в армии комиссовали? Нет? А я знаю. И когда тебе с ним по больницам таскаться придётся — побежишь обратно в свою Кукуевку.
Люба побледнела.
— Он мне ничего не говорил.
— Потому что бережёт. А я — не стану. Я скажу тебе, как есть: ты его сломаешь. И он тебя сломает. У вас изнутри трещина. Ты сама это чувствуешь, правда?
Люба смотрела в пол.
— Не сразу, — продолжила Галина мягко, — но начнётся: он — в командировку, ты — в обиду. Он с работы уставший, а ты — обнять хочешь, а он — отвернётся. И всё. Потом — крики, потом — тишина. Потом — развод. И дети без отца.
— У нас нет детей, — прошептала Люба.
— Пока. Но будет. Или не будет. А жизнь-то пойдёт… И он вернётся ко мне, больной, с синяками под глазами, и я буду опять всё восстанавливать. Я просто тебя прошу — уйди сейчас. С честью. С теплом. Чтобы он тебя вспоминал как хорошее, а не как груз.
Люба молчала долго. В груди было ощущение, как будто туда засунули ледышку.
— Вы правда думаете, я ему во вред?
— Я знаю. А ты сама подумай, сколько раз он стал другим, когда ты рядом. Он напрягается. Боится тебя потерять, угодить хочет. Это не любовь. Это страх. А в страхе жить нельзя. Ни ему, ни тебе.
Егор вернулся и заметил — Люба сидит, как чужая. Неулыбчивая. Настороженная. Он подбежал, сел рядом.
— Всё нормально?
— Я… — она поднялась. — Я пойду. Мне завтра рано.
Он пошёл за ней в коридор.
— Ты чего, Лю?
— Егор, — она посмотрела ему в глаза. — Ты правда думаешь, у нас всё получится?
— Конечно! Я люблю тебя. Чего ты?..
Она молча кивнула. Поцеловала его в щёку.
— Не пиши мне. Пока.
И ушла.
Он стоял в ступоре, не понимая, что произошло.
А в комнате Галина Семёновна вытирала чашку и тихо улыбалась.
— Всё правильно. Так будет лучше.
Продолжение следует....
Еще рассказы: