— Во-первых, ты и сама не больно-то спешила с нами мириться, язык не отсох бы позвонить, — неожиданно пошла в наступление она, в ее голосе появились жесткие нотки. Она выпрямилась на стуле, и взгляд ее стал колючим. — Во-вторых, мы тебе зла никогда не желали. О тебе же заботились, по-своему, как умели.
Глава 1
Глава 34
Домой Любовь вернулась в состоянии, которое можно было описать как «тихий шторм». Внешне она была спокойна, даже слишком – заторможена и немного отрешена. Но внутри бушевали противоречивые мысли и чувства. До утра, всего лишь до утра, она должна была принять решение, которое могло кардинально изменить ее жизнь, а возможно, и жизнь ее детей. Отказать Максиму с его перспективным заказом, или отмахнуться от Риткиной сумасбродной, но такой заманчивой идеи со свадебным салоном? Оба варианта имели свои «за» и «против», и каждый из них требовал жертв. Максим – это стабильность, это шаг вперед в ее привычном деле, это деньги, которые так нужны, и, возможно, отношения. Ритка – это риск, авантюра, но и шанс на что-то совершенно новое, на мечту, которую она, Люба, давно похоронила под грузом повседневных забот. Голова шла кругом.
В этих тяжелых размышлениях, перебирая в уме варианты, Любовь даже не сразу заметила в полутемной прихожей лишнюю пару обуви. Старенькие, видавшие виды женские туфли – темно-коричневые, с потертыми носами и стоптанными каблучками – скромно притулились у порога, рядом с аккуратно выставленными кроссовками Сергея и яркими босоножками Аленки.
И лишь когда Любовь прошла на кухню, намереваясь поставить чайник и хоть немного прийти в себя, она увидела неожиданную гостью. За небольшим кухонным столом, покрытым цветастой клеенкой, сидела пожилая женщина. Сухонькая, невысокого роста, в простом ситцевом платье в мелкий цветочек, поверх которого был накинут темный, явно не новый, но чистый вязаный кардиган. Голову ее покрывал скромный платок, завязанный под подбородком, из-под которого выбивались седые, но еще густые волосы. Морщинистые руки с узловатыми пальцами спокойно лежали на столе. Вся ее фигура, ее одежда, ее немного усталое лицо с сеткой морщин вокруг глаз – всё говорило о том, что это типичная деревенская бабушка, приехавшая из глубинки.
Она сидела рядом с Аленкой и Сергеем. Перед ними стояли чашки с недопитым чаем и тарелка с печеньем. Дети что-то оживленно рассказывали, размахивая руками, а женщина внимательно слушала, иногда кивая и вставляя короткие фразы. Они были так увлечены своим разговором, что не сразу заметили вошедшую Любу.
— Любочка, родненькая! — вдруг воскликнула женщина, обернувшись на звук шагов и, наконец, увидев хозяйку квартиры. Голос у нее был немного дребезжащий, но мягкий. Она торопливо поднялась, отставляя чашку, и сделала несколько шагов навстречу. — Повзрослела-то как, да похорошела! Глаз не оторвать!
Любовь застыла на пороге кухни. Узнала. Конечно, узнала, хоть и не видела ее много-много лет. Мать.
— Понятно, что повзрослела, — холодно ответила Люба, не двигаясь с места и совершенно не разделяя энтузиазма своей незваной гостьи. Голос ее прозвучал ровно, почти безэмоционально, но в этой ровности скрывалась застарелая обида. — Столько лет не видеть дочь. Повзрослеешь тут, хочешь не хочешь.
Аленка и Сергей, услышав мамин тон, переглянулись и заулыбались немного виновато. Они боялись, что Любовь сейчас просто прогонит их неожиданно объявившуюся бабушку. Они ведь никогда ее толком и не знали, видели только на редких, выцветших фотографиях. Но всегда, особенно Аленка, мечтали познакомиться, наладить какие-то отношения. А тут она сама приехала, вот так, без предупреждения, свалилась как снег на голову. И дети, конечно, обрадовались, приняли ее с распростертыми объятиями, сразу усадили пить чай.
— Все еще сердишься, доченька? — виновато, но без особого раскаяния в голосе, спросила мать, испытующе глядя на Любу. Она снова опустилась на стул, словно ноги вдруг отказались ее держать. — Дела-то давно минувших дней, травой поросло, а ты все дуешься, как мышь на крупу?
— Мама, а как тут не дуться? — не выдержала Любовь. Ледяное спокойствие начало трескаться, и из-под него прорвалась горечь, копившаяся годами. Она подошла к столу, но садиться не стала, оставшись стоять напротив матери. — Я жила у чужих людей, можно сказать, как сирота при живых родителях, потому что вы с отцом от меня отвернулись. На внуков вам тоже было, мягко говоря, наплевать. Ты мне что предлагаешь сейчас? Сделать вид, что ничего не было? Забыть обо всем и начать мило общаться, как будто мы вчера расстались? Хорошо, давай попробуем. Как дела у тебя? Как здоровье?
Люба говорила это с нескрываемым, едким сарказмом. Каждое слово, каждая интонация были пропитаны болью и обвинением. Она не кричала, но ее тихий голос резал слух сильнее любого крика, демонстрируя матери, что обида не просто осталась – она жила в ней, пустила глубокие корни.
— Во-первых, ты и сама не больно-то спешила с нами мириться, язык не отсох бы позвонить, — неожиданно пошла в наступление мать, в ее голосе появились жесткие нотки. Она выпрямилась на стуле, и взгляд ее стал колючим. — Во-вторых, мы тебе зла никогда не желали. О тебе же заботились, по-своему, как умели. Если бы нас, стариков, тогда послушала, когда мы тебе говорили, замуж за своего этого… не выходила, здесь бы сейчас не сидела одна, как перст, с двумя детьми на шее.
Эти слова, особенно последняя фраза, задели Любовь за самое живое, попали в незаживающую рану. Обвинения, да еще такие несправедливые, от собственной матери! Это было слишком. Лицо ее вспыхнуло, глаза гневно сверкнули. Она с трудом сдерживалась, чтобы не закричать, не выплеснуть всю ту ярость и отчаяние, что клокотали внутри.
— Мам, ты, наверное, иди, — сказала она глухим, сдавленным голосом, с силой сжимая кулаки. — Увидела внуков? Убедилась, что все в порядке? Вот и хорошо. Теперь иди… куда шла. Дверь знаешь где.
Сергей, который до этого момента сидел молча, широко раскрыв глаза и наблюдая за этой сценой, как за театральным представлением, вжался в стул. Аленка же, наоборот, не выдержала. Услышав последние Любины слова, она резко вскочила со своего места, едва не опрокинув чашку.
— Так, мама, всё, хватит! — звонко крикнула она, вставая между Любой и бабушкой. Ее щеки пылали, а в глазах стояли слезы обиды за обеих. — Бабушка, и ты тоже, пожалуйста, не заводись! Мама, ты сядь, пожалуйста! Давайте, ну пожалуйста, давайте, наконец, поговорим спокойно! Ну хоть раз!
Она смотрела то на мать, то на бабушку умоляющим взглядом, и в ее почти детском голосе звучала такая искренняя боль и надежда, что Любовь на мгновение опешила, и на лице ее промелькнуло что-то похожее на замешательство. Кухня погрузилась в напряженную тишину, нарушаемую лишь тиканьем старых настенных часов.
Люба дрожащей рукой налила себе полный стакан холодной воды из-под крана. Вода показалась ледяной, обожгла горло, но немного привела в чувство. Она выпила его почти залпом, с шумом поставила пустой стакан на стол и только тогда тяжело опустилась на табурет напротив матери. Спину держала прямо, словно кол проглотила, готовясь к новой волне неприятного разговора. Мать по-прежнему сидела с опущенной головой, пальцы ее нервно теребили уголок цветастого платка. Взгляд был устремлен в одну точку на выцветшем линолеуме, словно она пыталась разглядеть там ответы на все свои невысказанные вопросы.
Аленка, увидев, что гроза на мгновение миновала и воцарилась хрупкая тишина, глубоко вздохнула и вновь взяла слово. Голос ее звучал на удивление ровно и рассудительно.
— Бабушка, ты пойми правильно, — начала она, осторожно подбирая слова и глядя то на бабушку, то на напряженную фигуру матери. — То, что мы с Сережей открыли тебе дверь, впустили, чаем напоили, выслушали… это еще не значит, что мы вот так сразу тебя простили и готовы все забыть, будто ничего и не было. У нас к тебе и к дедушке… ну, очень много вопросов. Мы ведь жили в одном селе, через пару улиц. А вы ни разу, ни единого разочка не попытались как-то наладить с нами связь, поговорить, узнать, как мы. Почему? Мы с Сережкой вообще до самой школы искренне думали, что у нас только одна бабушка и один дедушка – папины родители. Про вас мы только от чужих людей иногда слышали. Ну, это ладно! Как-то выросли, прожили и без этого.
Мать Любы слушала внучку, не смея поднять глаз, плечи ее еще больше ссутулились. Казалось, каждое Аленкино слово ложилось на нее неподъемным грузом. Любовь же, наоборот, смотрела на мать пристально, почти осуждающе, все еще напрасно ожидая хоть капли раскаяния, хоть одного слова извинения. Но мать молчала, словно воды в рот набрала.
— Мама… Теперь ты… — Аленка повернулась к Любе, и в ее голосе прозвучали нотки мольбы. — Ты же взрослый человек, умный. Ты сама сделала свой выбор когда-то, это твоя жизнь. Но всю жизнь вот так носить в себе эту обиду… Зачем? Она же тебя изнутри съедает. Может быть, именно сейчас, когда бабушка здесь, настало то самое время, когда нужно попытаться простить? Я не говорю, что нужно забыть все плохое. Такое, наверное, и невозможно забыть. Но простить-то можно? Ради себя самой, ради нас…
Люба долго молчала, глядя куда-то мимо Аленки, на кухонное окно, за которым уже сгущались сумерки. Потом она медленно перевела взгляд на мать, и губы ее тронула слабая, печальная усмешка.
— Да я уже давно все простила, Аленушка, — почти шепотом произнесла она, и в голосе ее не было ни злости, ни сарказма, только бесконечная усталость. — Есть Бог на свете, он всем нам судья. Ему и решать, кто в чем прав, кто виноват. А вас с отцом я, мама, простила. Давно. Только вот общаться как раньше, как будто ничего не случилось… я пока не готова. Честно, не готова. Слишком много всего было. Пока не готова…
На кухне снова повисла тяжелая, гнетущая тишина. Слышно было только, как натужно гудит старый холодильник в углу. Сергей ерзал на стуле, Аленка кусала губу. Они то и дело переглядывались, и по их лицам было видно, что они что-то недоговаривают, что главный разговор еще впереди. Любовь это тоже заметила, почувствовала их напряжение.
— Да говорите уже, чего мнетесь, — махнула она рукой устало, обращаясь к детям. — Что еще случилось?
— Бабушка сказала… — нерешительно начал Сергей, понизив голос и покосившись на притихшую старушку. — Ну… она рассказала, что дедушка… он сильно заболел. Очень. И врачи нужны хорошие, из города. А лечение… лечение дорогое, говорит.
— Деньги, значит, нужны? — Любовь медленно переводила взгляд с матери на испуганные лица детей и обратно. В голове все мгновенно встало на свои места. Вот она, истинная причина этого неожиданного визита. И по тому, как дети потупили взоры, она поняла, что этот вопрос они уже успели обсудить до ее прихода.
— Доченька, Любушка, если ты не можешь, если нет возможности, я пойму, мы всё поймем, — торопливо, почти задыхаясь, затараторила мать, так и не поднимая глаз, словно боялась встретиться с дочерью взглядом. — Мы же люди простые, деревенские, под Богом ходим, на многое не претендуем…
— Подожди, мам, не суетись! — резко, но без прежней злости, остановила ее Люба. В голове немного прояснилось, нужно было действовать. — Сумму назови! Конкретно, сколько нужно?
Мать, помедлив, назвала сумму. Любовь невольно ахнула про себя. Сумма была для нее астрономической, практически неподъемной. Она только-только начала выкарабкиваться из долгов, только появилась надежда на какой-то просвет, и тут такое…
— Мы тут с Сережкой прикинули, мам, — поспешила вставить Аленка, заметив, как побледнело лицо матери. — У нас есть кое-какие накопления. Небольшую часть мы бы смогли покрыть…
— Чем это вы ее покроете, интересно? — жестко перебила дочку Люба, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение.
— Ну, у нас же есть свои сбережения, — не сдавалась Аленка, но Любовь ее снова оборвала, уже не сдерживая эмоций:
— Твои «сбережения», доченька, – это деньги на подготовку к экзаменам и на выпускной, который у тебя в следующем году, ты не забыла? А у тебя, Сергей, — она перевела строгий взгляд на сына, — впереди еще суды, если ты не запамятовал! Или ты наивно думаешь, что тебе и дальше все будет так легко сходить с рук, как до этого?
— Мам, — только и смог промычать Сергей, бросив умоляющий взгляд на Любу и покраснев до корней волос. Он явно не хотел обсуждать свои проблемы при бабушке.
— Что «мам»? — продолжала заводиться Люба, чувствуя, как ее захлестывает волна обиды и бессилия. — Пришла она тут, напела вам жалостливых песен, а вы и уши развесили, наивные, да к копилкам своим потянулись! Последнее готовы отдать!!
— Так, по-твоему, я вру? Обманываю вас? — впервые за весь этот долгий, мучительный разговор мать Любы подняла голову. Глаза ее, сухие и покрасневшие, смотрели на дочь с вызовом и затаенной болью.
— Я этого не говорила, — уже тише, почти виновато, принялась оправдываться Люба, понимая, что перегнула палку. Но мать уже медленно, с трудом поднималась со стула, давая понять, что разговор окончен и она собирается уходить. Ее лицо окаменело, на губах застыла горькая улыбка.
Дети сидели молча, поникшие, не зная, что сказать. Любовь, видя, что мать действительно направляется к выходу из кухни, вскочила и догнала ее уже у самого порога квартиры.
— Да постой же, мама! Подожди! — голос ее дрогнул, на глаза навернулись слезы, которые она так долго сдерживала. — Я… я найду вам деньги! Слышишь? Найду! Только не трогай моих детей, не смей брать у них ни копейки! Их жалкие гроши отцу все равно не помогут. А я найду! Я что-нибудь придумаю, обязательно!
Мать остановилась, не оборачиваясь. Постояла так несколько секунд, молча, вглядываясь в полумрак прихожей. Потом медленно кивнула, так и не посмотрев на Любу. Коротко, почти шепотом, попрощалась с застывшими на кухне Аленкой и Сергеем и тихо вышла из квартиры, прикрыв за собой дверь.
Любовь осталась стоять посреди прихожей, слушая удаляющиеся шаги матери на лестничной площадке. В голове гудело. Где взять такие деньги? И что теперь делать? Вопросы роились в голове, не давая ни минуты покоя.